А потом над их головами вспыхивает экран.

По таймингу слайд-шоу «История любви» должно идти после танца. Оно стартует посреди песни, и с первой же секунды я понимаю, что это не их история любви. И не моя флешка с Бали и Стамбулом, ведь моя так и лежит в конверте в кофре, я не отдала её.

На экране четыре на три метра, в разрешении, не оставляющем сомнений, изображена инвентарная комната. Белый шёлк, сбитая фата, ладонь свидетеля на бедре невесты, её пальцы в его волосах. Кадр, ещё кадр, ещё. Моя серия. Восемь кадров в секунду, спасибо электронному затвору.

Зеркала умножают это на бесконечность.

Зал ахает единым утробным звуком, как будто из двухсот человек разом выбили воздух. Наша песня продолжает играть, и это страшнее всего. Красивая мелодия про вечную любовь поверх кадров, на которых невеста... Мать Кристины вскакивает, опрокинув стул. Кто-то роняет бокал, и звон тонет в нарастающем гуле. Свидетель, у которого лицо цвета скатерти, пятится к выходу, натыкается на официанта, на спины, на чьи-то руки, которые уже не выпускают.

Дальше зал распадается на десятки маленьких катастроф, и мой глаз, будь он проклят, мой профессиональный глаз, фиксирует их все разом, panoramique, как камера на кране. Министерская чета в третьем ряду синхронно встаёт и направляется к выходу с лицами людей, покидающих тонущий актив. Шляпа матери невесты, та самая, малая архитектурная форма, слетает, когда хозяйка рвётся к экрану, и катится по паркету, и кто-то на неё наступает. Подружки невесты застыли стайкой, и на их лицах проступает не ужас даже, а узнавание, похоже, для кого-то из них слайды не стали новостью. Двое из тех неправильных официантов в городских ботинках спокойно и профессионально встают у дверей, не выпуская никого и ничего. И я наконец понимаю, чья это обслуга. Старинные зеркала ловят весь этот распад и умножают зеленовато, зыбко, на бесконечность. Двести лет эти стёкла льстили гостям, а сегодня им впервые позволили показать всё как есть.

А я стою у колонны и не снимаю. Впервые за вечер у меня поднята камера и опущен палец. Потому что моя серия, моя, с моей карты, кадр в кадр, горит на четырёхметровом экране, и каждый, кто проследит, откуда дует этот ветер, придёт ко мне. Гена возникает рядом, тихий, как опытный сапёр:

— Твоя работа? — тихо шепчет он.

Я мотаю головой, что нет. И да. И не знаю, Гена. Он смотрит на меня секунду, потом на экран, потом разворачивает свою камеру объективом в пол — жест старого репортёра, есть вещи, которые не снимают, — и говорит:

— Держись ближе ко мне, девочка. Сейчас будут искать виноватых.