Я всё равно заставил его зайти со мной в магазин. Походив среди полок с пирамидами из консервных банок с «Завтраком туриста» и морской капустой, я взял буханку свежего хлеба, три плавленых сырка «Дружба» и тяжёлую трёхлитровую банку берёзового сока. Расплатился, а дальше у меня возникло затруднение. Пакеты вместе с продуктами здесь не давали.

— Ты чего, Ваня? — посмотрел на меня друг Борис. — Сложить некуда?

Он выудил из кармана спутанный ком тонких верёвок. Встряхнул, превращая его в авоську.

— Держи.

Точно, подумал я. Авоську здесь всегда носят с собой, на всякий случай. Надо это запомнить.

Держа в руках сумку и авоську, мы пошли на остановку ждать троллейбуса до Марьино. Вечерний город жил своей неспешной жизнью. Мимо тарахтели переполненные «пазики», по тротуарам проходили люди. Я поймал себя на том, что мысленно называю их «местными». Привыкнуть, что теперь я один из них, пока не получалось.

Борис, он же Толстый, между тем всё что-то говорил и говорил. Из потока слов я выудил немного информации. Выздоровел некий Эдик, завтра ему снимают гипс, и по этому случаю он «проставляется» нам, своим друзьям. Поэтому спиртное — не наша забота. А у Виктора родня как раз поуезжала, дом пустой, так что гульнём по-человечески. Виктор и Старый это, видимо, был один и тот же человек.

«Ладно, на месте разберусь», — решил я.

— Слышь, Ваня, у нас на комбинате теперь строго стало, — заговорил Боря, когда мы устроились на задней площадке подошедшего троллейбуса. — Борьба с пьянством, мать его… Постановление вышло, теперь за версту учуют — пиши пропало. Конторские по утрам у ворот стоят, как овчарки, сумки проверяют. Собрания чуть не каждый день: трезвость, мол, норма жизни, а пьянству — бой.

Он громко хохотнул, перехватывая сумку поудобнее.

— Так наши что придумали! — продолжал он. — Алексеич, «бугор» наш, приспособился. Берёт грелку, заливает туда «беленькую», обматывает вокруг пуза под рубахой. Идёт через проходную — пузо колесом, рожа кирпичом. Охранник его хлопает: «Что, бригадир, поправился на казённых харчах?». А тот только щурится. А в цеху уже — раз, и крантик открыли. Картина маслом! Жить, как говорится, хорошо.

Боря продолжал болтать, а я смотрел в окно на проплывающие мимо домики района Марьино. Троллейбус гудел, катясь по асфальту и по ямам в сторону окраины.

Мы вышли на нужной остановке. Здесь чувствовалось дыхание близких предгорий и густой запах садов. Где-то за лаем собак и шумом листвы нас ждал Виктор, он же Старый, и Эдик с гипсом на неизвестно какой части тела.

* * *