— Да уж, Боря если поговорит — потом три недели гипс носить будешь, — хмыкнул захмелевший Эдик, потирая свой «панцирь». — Вот если б ты оказался рядом тогда, в Старом городе…

Он тут же осекся и прикусил язык, сделав вид, что его крайне заинтересовала картина на стене. Но Боря, несмотря на свой хмель, что-то в его непонятных словах уловил.

— Погоди-ка… В каком таком Старом городе? Ты о чём это?

— Да то я так, — попытался Эдик отмахнуться.

— Не, не! — Боря отмахнуться не дал и вцепился в эту фразу мёртвой хваткой. — Ты же говорил, на волейболе руку сломал? На пляже, с девочками?

Эдик попытался выкрутиться, забормотал о том, что его неправильно поняли. Но по его бегающим глазам всё стало ясно. Вернее — стало ясно, что ничего не понятно. Боря медленно поднялся со стула, и его лицо начало наливаться недоброй краснотой.

— Так ты, значит, брехал нам всё это время? — голос Толстого стал опасно низким. — Про волейбол этот свой выдумал, чтобы мы за тебя не вписались? Тебя, значит, в подворотне кто-то как пацана отоварил, а ты сидишь тут, французского графа из себя корчишь?

Боря шагнул к Эдику, едва не опрокинув стол. Больше всего его возмущало не само враньё, а то, что какие-то подонки безнаказанно побили его друга. Для него это было личным оскорблением.

— Ты понимаешь, что они теперь там ходят и ржут⁈ — Боря уже кричал, нависая над Мыльным. — И думают, что нас, нашу вот эту компанию, можно запросто трамбовать! Герои, мля!

Глаза его выпучились, ноздри раздувались.

— А я ещё подумал: как-то ты странно навернулся, что и на морде следы остались! Почему ты не сказал? Мы бы их прямо тогда в асфальт закатали!

Бледный Эдик вжался в кресло. Даже Виктору, который попытался встать между ними, с трудом удавалось сдерживать разъярённого Толстого.

— Боря, сядь на место! — прикрикнул Старый, но Боря его словно не слышал, буравя Эдика яростным взглядом.

Вечер, так хорошо начинавшийся, в мгновение ока переставал быть тихим и уютным.

Взгляд Эдика метался по комнате. Бедняга искал, куда ему улизнуть, но Толстый перекрыл собой все выходы. На лице Мыльного проступала обречённость. Виктор пытался оттащить одичавшего Бориса, но силы были явно не равны.

Я вскочил, бросаясь на помощь. И тут в моей голове вдруг щёлкнуло. Память Нещадова, до этого «подгружавшая файлы» в час по чайной ложке, вдруг выдала чёткую картинку — хоть и не совсем по теме. Вывеска «Симферопольский консервный завод имени С. Кирова», которую я уже видел воочию. Теперь она оказалась связана с Эдиком. Он работал там, в конторе, каким-то технологом. И это место в шутку и с пафосом именовал своей «консерваторией».