И увидели то, что увидели — потеряшку-Викентия, который запустил в них огнем, и каких-то девчонок, которые, испугавшись шара, попадали с крыльца.
Правильно. Так все и было. Так и думайте.
Блин. Блин-блин-блин!
Морозовские долго не задумались — увидев меня, они тут же рванули вперед, к крыльцу, только полы кафтанов захлопали. Лица суровые, прямо как у того робота из жидкого металла в старом «Терминаторе». Если робота одеть в кафтан и колпак. И бороду еще прицепить.
Скользнув на ледяном пятне — откат от Слова, как и в свое время у Клавы, прошел вниз — я стартанул к уже знакомому проулку.
Липкое Слово!
Только свернув за угол и пропав из глаз топочущих по мостовой преследователей, я прыгнул вверх и, приклеившись к стене, побежал вверх огромным пауком. Поднявшись на уровень второго этажа, я вывернул к крыше, по которой сегодня уже неоднократно побегал. Но двинулся не по самой крыше — услышат топот — а все так же, по стене, над верхними наличниками окон. К своему, так и приоткрытому.
Кубарем вкатился в комнату, быстро закрыл окно, стараясь не стукнуть створками, сбросил мешок, так и болтавшийся за спиной, выхватил из него бороду, плюнул на нее, буквально, размачивая подзасохший клей, прилепил к подбородку и принялся раздеваться.
— Ой! — вбежавшие в помещение девчонки увидели меня, и Клава густо покраснела. Хотя чего там краснеть — я был в том самом белье, которое закрывает тело больше, чем стандартная летняя одежда в двадцать первом веке.
Поправив бороду, сдвинувшуюся вбок за время раздевания, я запихнул одежду и мешок в другой мешок, побольше, толкнул его в угол и прыгнул под одеяло.
Вовремя: уже через несколько секунд в распахнувшуюся дверь сунулся кто-то из Морозовских. Дальше я не видел, так как закрыл глаза и притворился спящим.
— Кто здесь у вас? — это морозовский.
— Не видишь, что ли? — зашипела Аглашка противным дискантом, — Сестру мою напугали своими огнепыхалками! Плачет, бедненькая!
Тихий всхлип.
— И меня тоже! — а вот Клаве скандальные нотки явно не удались. Скорее, у нее получилось что-то жалобное.
Морозовский молчал. Ушел, что ли?
— А это кто? — а, нет, не ушел, растерялся, похоже.
— Отец наш! Болеет он, днями лежит!
Допрашиватель вздохнул… а, нет, носом потянул.
— Ты что это?! — взвилась скоморошка, — Не пьяный он, болеет, сказал же!
«Сказал»? А, ну да — она же типа мальчик. Хотя мальчик за такое поведение давно получил бы леща.
Прозвучал звук леща, а затем — звук захлопнувшейся двери. Из коридора слышались приглушенные голоса — морозовские шерстили комнаты постоялого двора, пытаясь найти бесследно исчезнувшего меня.