Сработало, судороги купировали. Но надолго ли? Теперь главное и самое сложное – понять их причину. Эпилепсия? Нейроинфекция?
Я склонилась над девочкой, проверяя реакцию зрачков фонариком, и тут в нос ударил странный запах. Я даже принюхалась, отгоняя ладонью воздух от ее лица к себе.
Сладковатый, приторный, напоминающий забродившие яблоки.
Я резко выпрямилась.
— Сестра, глюкометр! Быстро! И срочно позовите маму из коридора. Мне нужно знать всё, что ребенок ел, пил или мог найти в доме за последние сутки.
Я повернула голову. Александр Дмитриевич по-прежнему стоял в дверях. На его лице не было ни тени эмоций, но в темных глазах читалось отчетливое, почти осязаемое профессиональное уважение.
Первый экзамен я сдала. Но медицинский детектив только начинался.
Глюкометр на секунду задумался, а затем высветил на экране цифры: двадцать четыре и три.
Я моргнула, машинально сравнивая этот заоблачный показатель с нормой – до пяти с половиной. Диагноз стал ясен окончательно. Кетоацидотическая кома – опасное состояние, когда организм буквально травится продуктами распада из-за того, что не может усвоить глюкозу. Так у девочки впервые проявил себя сахарный диабет первого типа.
Коллеги из района пошли по ложному следу: увидели рвоту с судорогами и начали лечить тяжелую кишечную инфекцию, заливая ребенка жидкостью без контроля сахара.
— Капаем физраствор, быстро. Инсулин короткого действия – рассчитываем по весу, вводить микродозами через инфузомат, — я начала диктовать назначения, параллельно заполняя электронный лист. — И полный биохимический профиль мне на стол, как только лаборатория сделает. Контроль сахара каждый час.
Медсестры зашуршали упаковками систем для капельниц. Дыхание девочки стало глубже и ровнее. Кризис миновал, но впереди был долгий путь.
Я посмотрела на Медведева. Он отлепился от стены, коротко кивнул, словно подтверждая мои действия, и молча вышел из бокса. Никакой похвалы. И слава богу, потому что у меня сейчас язык бы не повернулся выдавить дежурное «спасибо». Хотелось просто выдохнуть и присесть.
Но присесть было нельзя. Впереди ждала самая тяжелая часть работы. Выходить к родителям после реанимации – это отдельный вид изощренной пытки, к которой невозможно привыкнуть, сколько бы лет стажа ни было за плечами.
Оставив пациентку на попечение реаниматологов, я стянула перчатки, сбросила их в желтый контейнер и вышла в коридор.
Тяжелые двери приемного покоя разъехались с тихим шипением.
Мама девочки сидела на дермантиновой банкетке, сжавшись в комок. При звуке шагов женщина вскинула голову, и в ее совершенно безумных, воспаленных глазах читался только один немой вопрос.