— В первую очередь – исключить острую хирургическую патологию: острый аппендицит, перитонит, кишечную непроходимость, — я отвечала четко, без запинок. — Параллельно рассматриваю инфекционные заболевания – ротавирус, энтеровирусная инфекция, пищевое отравление. Обязателен пальцевой осмотр живота, оценка симптома Щеткина-Блюмберга, развернутый анализ крови, УЗИ брюшной полости.
Я сыпала терминами и алгоритмами действий, видя, как глаза главврача становятся все более внимательными.
Говорят, новая жизнь должна начинаться с какого-то грандиозного озарения. Моя началась с того, что я минут пять тупо пялилась на сенсорный экран местной кофемашины в ординаторской, пытаясь понять, как заставить эту шайтан-коробку выдать мне обычный черный кофе без пенки, сиропов и вкуса слез единорога.
В моей старой поликлинике все было проще: банка растворимого сублимата, дребезжащий чайник и вода из-под крана. А тут – целый пульт управления атомной станцией.
— Жмите на иконку с двумя зернами, а потом сюда, сбоку, — раздался за спиной спокойный голос.
Я вздрогнула и резко обернулась. Александр Дмитриевич тяжело оперся плечом о дверной косяк. Пальцы крепко сжимали внушительную стопку свежих медкарт. Идеально выглаженный халат сидел на его широких плечах как рыцарские доспехи, но глубокая складка между бровей и потемневший от усталости взгляд выдавали человека, который на ногах с раннего утра и вымотан до предела.
— Спасибо, — я послушно ткнула пальцем в экран. Машина зажужжала с таким звуком, будто собиралась взлетать. — Боюсь, к местным технологиям мне придется привыкать дольше, чем к новым протоколам лечения.
Медведев коротко, почти незаметно усмехнулся:
— Привыкнете. Главное – капучинатор после себя промывайте, а то медсестры негодуют. С первым рабочим днем, доктор Артемьева.
Он развернулся и ушел по коридору. А я осталась смотреть на тонкую струйку горячего эспрессо.
«Ну вот и пообщались», — пронеслось в голове. Никаких тебе фанфар. И слава богу. Мне сейчас любых эмоциональных качелей хватало с избытком: внутри все еще сидела глухая обида на Витю, тянущее чувство вины за то, что бросила свой старый участок на Светку, и мандраж первого рабочего дня.
Новенький темно-синий костюм, выданный сестрой-хозяйкой, стоял колом, зато приятно холодил кожу. Ткань хрустела, карманы были непривычно глубокими. Я сунула туда свой старенький стетоскоп – единственное, что связывало меня с прошлой жизнью, и пошла в кабинет.
Первые три часа слились в один сплошной поток. Светка была права: оборудование здесь стояло космическое, но вот пациенты... Дети везде дети, а тревожные мамы – это вообще отдельный, интернациональный вид.