Как давно это началось? Месяц назад? Полгода? Пазл складывался с тошнотворной легкостью. Его задержки на работе, внезапно возросшая любовь к вечернему туалету с телефоном. А кредитные деньги? Те самые, что он якобы не мог перевести мне вовремя. Куда они уходили? На букеты для Катеньки? На кофе и кино?

Я с силой захлопнула крышку чемодана, едва не прищемив себе пальцы.

И тут меня накрыло осознанием совершенно иного порядка. Профессиональная деформация ударила под дых. Я замерла посреди развороченной спальни, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

Господи, мы же спали. Нечасто в последнее время, но спали.

Катенька – девушка общительная, с богатой личной жизнью и полным отсутствием инстинкта самосохранения, судя по ее поведению в больнице. А Витя… Витя идиот.

— Завтра же, с самого утра в частную лабораторию, — произнесла я вслух. — Кровь на ВИЧ, гепатит, сифилис и полный мазок на всю флору, которую только можно высеять.

От этой мысли стало откровенно мерзко. Захотелось немедленно залезть в душ и отмыться с хлоркой. Тот факт, что из-за инфантильности мужа я теперь должна проверять себя на венерические заболевания, злил куда сильнее самого факта измены.

Я вытащила из шкафа спортивную сумку, сгребла туда его обувь с полки в прихожей, закинула бритвенные принадлежности из ванной.

Все. Сборы завершены.

Я выставила чемодан и сумку за порог, на лестничную клетку. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим стуком. Я дважды повернула ключ и для надежности щелкнула внутренней ночной задвижкой, которую невозможно открыть снаружи.

Только после этого я сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Выдохнула. В квартире повисла оглушительная, но такая очищающая тишина.

Тишина продлилась ровно двадцать минут.

Затем в дверь робко поскреблись. Именно поскреблись, как провинившаяся собака. А следом раздался неуверенный звонок.

Я медленно поднялась с пола, подошла к двери и посмотрела в глазок.

Картина маслом. На площадке топтался Виктор Артемьев. Мокрый от дождя, несчастный, с растрепанными волосами. В руках он судорожно сжимал веник из пяти чахлых бордовых роз в дурацкой целлофановой упаковке. Видимо, купил в ближайшем круглосуточном ларьке у больницы.

— Оля… Олюшка, открой, пожалуйста, — донесся через металл его жалобный голос. Он прижался лбом к двери. — Давай поговорим. Я все объясню, это не то, что ты подумала!

Я прислонилась к холодному косяку, чувствуя лишь усталость и раздражение.

— То есть искусственное дыхание с глубоким погружением мне привиделось? — громко, чтобы он услышал, поинтересовалась я. — Галлюцинации на фоне переутомления?