— И тут вы правы, — кивнул Удилов.

— Дальше, по Митрохину. Предполагаю, что проведут психиатрическую экспертизу и признают Митрохина психически больным. Дже диагноз могу предсказать: вялотекущая шизофрения. По итогу в суде ему, скорее всего, присудят принудительное лечение в психушке. Через пару лет, а, может, и раньше он выйдет, надеюсь, если не с чистой совестью, то по крайней мере, со спокойной душой. Его жена и ребенок не будут обделены государством. Полагаю, Комитет возьмет на себя заботу об этих несчастных.

— И тут в точку, Владимир Тимофеевич. Но что думаю: Цвигуну дорого обшлась попытка, если так можно выразиться, построить вас.

— Цвигуну дорого обошлась его попытка поставить меня на место, запретив заниматься делом Митрохина в присутствии Леонида Ильича. Не более. Я тут совершенно не при чем. Его подвела его собственная спесь.

— Может, вы также сможете предсказать, о чем завтра будет разговор на встрече у Брежнева?

— О предстоящем пленуме ЦК, и о том, что на пленуме будет принято решение о созыве Всесоюзной конференции КПСС. Ничем другим присутствие на встрече Гений Евгеньевича я не могу объяснить.

— Умный вы, Владимир Тимофеевич, умеете рассказать обо всем, не сказав при этом ничего лишнего, — заметил генерал-майор.

— Вадим Николаевич, это вы меня сейчас критикуете или, все же, похвалили? — я смотрел на Удилова, ожидая ответа и вдруг поймал себя на том, что прочел его мысли:

«Да, как-то двусмысленно получилось», — подумал Вадим Николаевич и улыбнулся одной из своих редких, открытых улыбок.

— Что ж, тогда до завтра. — Удилов встал. — До встречи в Заречье.

— До завтра. — Я пожал ему руку и вышел.

На улице немного постоял, прежде чем сесть в машину. Приморозило. Несильно, но щеки щипало. Небо было низким и рыхлым, и в желтом свете фонарей медленно и тяжело летели мокрые хлопья снега. Они липли к асфальту, к голым веткам деревьев, превращая ночной город в размытую акварель.

Поехал домой. В салоне было тихо, только мерный шум мотора и стук дворников, которые с точностью метронома сметали с стекла мокрую снежную кашу. Свет фар прорезал темноту, отражаясь в мокром асфальте, как в черном зеркале. Улицы были почти пусты, лишь изредка мелькали одинокие фары встречных машин. Половина двенадцатого. Мои уже спят.

Дома, стараясь не шуметь, разделся в прихожей. Прямо в душ — горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя и усталость, и этот липкий холод. Стекающая вода казалась густой, тяжелой.

Быстро перекусил у открытого холодильника, стоя — бутерброд с колбасой и глоток холодного чая. Чай был горьковатым, но он прояснил голову, хотя сейчас только одно желание — спать.