Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо Эмили.

— Посмотри на меня, пожалуйста.

Она подняла глаза.

— То, что ты сейчас чувствуешь, — это важно. Очень важно. И я рада, что ты сказала мне правду. Но есть вещи, которые ребёнок не должен носить на себе. И точно не должен решать, должны ли мама и папа быть вместе, чтобы ему было спокойно. Это не твоя работа, слышишь?

Она медленно кивнула.

— И если кто-то из взрослых говорит так, что тебе становится страшно или кажется, будто ты должна нас склеить, — это неправильно. Ты не мостик между нами. Ты просто девочка. Наша любимая девочка.

Эмили снова расплакалась, но уже тише — не панически, а будто отпускала то, что долго держала внутри.

— Я просто хочу, чтобы вы меня любили одинаково, — шепнула она.

— Мы любим, — я поцеловала её в лоб. — И будем любить. Даже если наша жизнь будет меняться. Даже если рядом появятся другие люди. Даже если ты сама однажды вырастешь и уедешь. Мы всё равно будем твоими родителями. Это не ломается.

Она прижалась ко мне крепче, и я ещё долго сидела так, держа её в объятиях.

Внутри же у меня медленно оформлялась другая мысль — тяжёлая, зрелая, не дающая уже отступить: Дэвид любит дочь. Но он всё ещё использует её боль как мост назад ко мне.

Когда Эмили уснула у меня на руках, я аккуратно переложила её в кровать. Укрыла до подбородка, поправила волосы с влажного лба и на секунду задержалась, глядя на неё.

Такая маленькая.

И уже настолько вовлечённая в наши взрослые трещины.

Я тихо вышла из комнаты и прикрыла дверь. На кухне горела только лампа над столом. Жёлтый свет ложился на букет, который Дэвид принёс позавчера. Розы всё ещё стояли на столешнице, не в воде, и уже начали вянуть.

Символично.

Телефон лежал рядом. Я взяла его и, не давая себе времени передумать, набрала Дэвида.

Он ответил быстро, будто ждал.

— Как она?

— Уснула, — сказала я ровно. — Нам нужно поговорить.

— Я же говорил—

— Нет, — оборвала я его. — Сейчас будешь слушать ты.

На том конце повисла тишина.

Я медленно выдохнула, удерживая голос спокойным.

— Ты не имеешь права говорить Эмили, что её боль — следствие того, что мы не вместе. Не имеешь права делать из неё участника нашего взрослого провала. И не смей больше внушать ей, что она должна хотеть нас “починить”.

— Лэйн, я не внушал…

— Не ври мне хотя бы сейчас, — отрезала я. — Она сама сказала, что ты говорил про “нормальную семью” и про то, что она страдает из-за нашего упрямства.

Дэвид шумно выдохнул.

— Я просто сказал правду. Она действительно страдает.

— Да. Страдает. Но не потому что мы не живём вместе, а потому что взрослые вокруг неё не умеют держать границы. Потому что ты вешаешь на ребёнка свои желания. Потому что тебе удобнее использовать её страх, чем признать: ты хочешь вернуть не семью, а влияние.