Эмили моргнула.

— Но знаешь, — он чуть улыбнулся. — Если мы уже ничего не можем изменить прямо сейчас, может, это приключение начнётся с того, что мы найдём в Нью-Йорке самого лучшего зайку на свете? Не такого же, а нового. Со своей историей.

Она смотрела на него.

Молча. Пару секунд.

Потом шмыгнула носом и спросила: — А где мы будем его искать?

— Это мы решим, — ответил он. — Вместе. У нас будет целая неделя.

Она ещё помолчала, потом быстро вытерла щёку тыльной стороной ладони и сказала: — Ладно.

И пошла вперёд, к стойке.

Александр поднялся и перехватил мой взгляд. Не сказал ничего героического, не улыбнулся самодовольно. Просто подхватил ручку чемодана, и мы двинулись дальше. А я всё ещё чувствовала, как внутри меня медленно оседает это маленькое, тёплое удивление.

Он не стал меня спасать. Не перетянул на себя роль матери. Он просто помог моему ребёнку пережить разочарование — так, как умел сам. Без шума, без громких фраз, без попытки заслужить благодарность.

И это было дороже любых красивых жестов.

Самолёт оторвался от земли мягко, почти незаметно — только гул двигателей стал плотнее, а живот приятно потянуло вниз, когда мы набирали высоту.

Эмили сидела между нами. Она долго смотрела в иллюминатор, как земля уходит вниз, как дома становятся квадратиками, дороги — пунктирными линиями, а потом облака закрыли всё белой, плотной ватой. Она заворожённо следила за этим, почти прижавшись лбом к прохладному стеклу, и я видела, как её лицо постепенно расслабляется. Напряжение отпускало её с каждым набранным метром высоты.

Мы пролетели час. Может, чуть больше.

Я читала какую-то заметку в телефоне, но не запоминала ни строчки — скорее просто держала руки занятыми, чтобы не выдать собственного внутреннего волнения, которое уже не было тревожным. Оно было каким-то другим. Предвкушающим.

Солнце светило сквозь иллюминатор, ложилось тёплыми бликами на подлокотники, на страницу, на его руки. Салон гудел ровно и сонно, пассажиры вокруг разбрелись по своим делам, стюардессы изредка проходили по проходу, мягко ступая, и от этого ритма становилось тише внутри.

Эмили начала клевать носом. Сначала боролась — откидывалась на спинку, открывала глаза, снова смотрела по сторонам, — но веки тяжелели, и через несколько минут её голова медленно склонилась. Я видела этот момент краем глаза и уже инстинктивно готовилась подставить плечо.

Но её голова, всё ещё покачиваясь в такт полёту, опустилась в другую сторону.

Я замерла.

Эмили спала. У неё было расслабленное, совсем детское лицо — без той серьёзности, которая иногда появлялась, когда она слишком о чём-то думала. И её голова лежала на плече Александра.