"О боги, Кристиан..." — мои зубы сжались сильно, скрежетнув тихо, я не пересекалась с ним с того самого момента, да и обеды у нас всегда проходили без него. Моё лицо вспыхнуло от волнения — щёки горели жаром, кожа покалывала, как от внезапного порыва ветра. Краем глаза я посмотрела на Дэвида: его скулы сжались, видно, что он продолжал питать к брату только самые негативные чувства — воздух между нами будто сгустился от напряжения, а его дыхание стало чуть тяжелее. За спиной у мужчины виднелась ещё одна фигура, я пыталась её разглядеть — силуэт в мягком свете холла, с лёгким шорохом одежды, и аромат чужого парфюма — лёгкий, цветочный — донёсся до меня.

Но потом охнула, когда поняла, кто это: "Элиза... та, которая была руководителем по рекламе в его компании, а зачем она тут?" — мой взгляд сузился, сердце забилось чаще, стуча в ушах, как барабан, а ладони вспотели от внезапного холода внутри.

— Мама, ты чего? — дочь шепнула мне, её дыхание тёплое на ухе, ручка коснулась моей руки — мягкая, слегка влажная от волнения.

— Нормально всё, — сбросила свой взгляд, как будто ничего не произошло, но внутри бурлило, как кипящая вода, руки слегка дрожали.

— Ну наконец-то все в сборе, — сказала Эйлин, её голос звонкий, полный радости, эхом отразившийся от стен. — Сегодня не только Рождество, а еще и событие, — она была какая-то счастливая, щёки раскраснелись, руки слегка дрожали от возбуждения. — Сам расскажешь, Кристиан? — она взглянула на сына, её глаза блестели.

Он обвёл всех взглядом — холодным, пронизывающим, как зимний ветер, заставляющим кожу покрыться мурашками, — но на мне остановился чуть дольше, усмехнулся, губы искривились в знакомой саркастической улыбке, и посмотрел на мою дочь: — У нас скоро с Элизой помолвка, — его голос как всегда был ровный, с металлическим оттенком, резанувшим по ушам, а Эйлин восхищалась этой информацией, её хлопки в ладоши эхом разнеслись, ладони шлёпнули друг о друга.

От его признания я была в неком шоке: внутри всё замерло, как будто время остановилось, сердце пропустило удар, а в животе скрутило узлом — острая, колющая боль, смешанная с горечью и отвращением к его натуре, которую я знала слишком хорошо: холодной, расчётливой, способной на манипуляции, и это объявление казалось фарсом, вызывающим тошноту, как горький привкус во рту, ладони сжались в кулаки под столом, ногти впились в кожу, а дыхание стало прерывистым, как после удара. Дэвид же начал стучать по столу, как это делала Эмили, — пальцы барабанили по дереву с глухим стуком, ритмичным и напряжённым, и отвернул голову в её сторону, его челюсть напряглась, мышцы заиграли под кожей, воздух вокруг него будто потрескивал от сдерживаемого гнева.