«Ведь так продолжаться не может, я же себя уничтожу» — каждый раз эта мысль приходила в голову, жгучая, как прикосновение к раскалённому утюгу, заставляя тело сжиматься в комок под одеялом. «Надо что-то менять, Лэйн» — с этой мыслью я засыпала, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости, и каждый раз всё по-новому, как в замкнутом круге, где боль не утихает, а только накапливается, давя на грудь.

Так же я отвлекалась на проекты, которые надо было доделать до конца года — клавиатура стучала под пальцами, экран ноутбука светил холодным синим светом в глаза, вызывая лёгкую головную боль, — и на переписку с подругой, которая присылала мне фото заснеженных гор — белоснежных, искрящихся на солнце, с лёгким хрустом снега под сноубордом на видео — и как она катается с мужем, их смех эхом отдавался в аудиосообщениях. Я молчала и не выдавала себя, так как это были мои проблемы, и портить ими другим не собиралась — пальцы замирали над экраном, отправляя смайлики, но внутри всё сжималось от одиночества.

На утро 31 декабря я отправила Эмили к отцу — она была рада встретить Новый год с ним, её глазки блестели от предвкушения, ручки теребили курточку; я же была не против, мне хотелось одиночества, тишины, где никто не увидит трещин в моей маске. Наши переписки с Дэвидом стали ещё более холодными, чем они были раньше — слова на экране казались ледяными, без эмодзи, с сухими ответами, от чего тоже создавало некое настроение, как холодный ветер, пробирающий до костей, но я брала себя в руки как могла, сжимая телефон так, что пальцы белели.

— Будь умницей, тигрёнок, — поцеловала я дочку, губы коснулись её щёчки — тёплой, мягкой, с ароматом детского крема, — и застёгивая куртку, молния щёлкнула тихо.

— Ты правда не обижаешься? — спросила дочь, её голосок высокий, с ноткой вины.

— Всё хорошо, — улыбнулась я, но улыбка вышла натянутой, губы дрогнули, — У меня ещё куча работы, а ты повеселишься.

Мы попрощались — её объятия тёплые, крепкие, как спасательный круг, — я закрыла за ней дверь с тихим хлопком, и рухнула на пол, чувствуя, как холодный паркет холодит мои ноги сквозь тонкие носки, проникая в кожу ледяными иголками, а слёзы подступили, горячие и жгучие в глазах.

— Ну что, Лэйн, время приводить себя в порядок, — прошептала я себе, голос сорвался, эхом отозвавшись в пустой прихожей.

Собрав всё, что у меня осталось — силы, как крошки на ладони, — я залезла в ванную: вода из душа хлестала горячими струями, обжигая кожу, смывая остатки усталости и плохого настроения, пар поднимался густыми облачками с ароматом геля — лавандовым, успокаивающим, но не заглушающим внутреннюю пустоту. Закутавшись в полотенце — пушистое, мягкое, впитывающее капли с лёгким шорохом, — прошла на кухню, достала бутылку вина — пробка вылетела с хлопком, аромат красного — ягодный, терпкий — ударил в ноздри, — и налила себе полный бокал, жидкость плеснула с бульканьем.