Я рассказала всё, что случилось за это время: о срыве с Дэвидом, о панической атаке, о том, как ограничила встречи с ним, — слова лились прерывисто, с паузами, где я чувствовала ком в горле. Я упомянула, что пользовалась его практиками и старалась заземляться — фокусироваться на ощущениях тела, на холоде воды или тепле дыхания, — но в голосе сквозила усталость, как будто эти усилия лишь на время притупляли тоску. Я закончила говорить и замолчала. В кабинете повисла тишина — плотная, но не неловкая, наполненная тихим гудением кондиционера и далёким шумом города за окном, ещё не до конца проснувшегося, где редкие машины шуршали по мокрым улицам.

Мистер Скотт не спешил. Он не смотрел в блокнот — наоборот, отложил его в сторону с лёгким шелестом страниц, сложив руки на подлокотниках кресла. Его поза была открытой, устойчивой, как будто он давал понять: я здесь, можно не торопиться.

— Вы сейчас очень много делаете, — сказал он наконец спокойно, его голос обволакивал, как мягкий бархат. — И я это вижу.

Я пожала плечами, отводя взгляд, чувствуя, как напряжение в плечах усиливается, мышцы ноют от вчерашнего стресса.

— Мне кажется, что я просто… держусь, — честно ответила я, голос дрогнул от усталости. — Иногда на зубах, чтобы не развалиться окончательно.

— Держаться — тоже работа, — мягко заметил он, его слова проникали внутрь, чуть смягчая края боли. — Особенно когда внутри всё шатается, как после землетрясения.

Он сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за мной — не изучающе, не оценивающе, а именно присутствуя, и это присутствие вызвало во мне странное ощущение безопасности.

— Давайте чуть замедлимся, — предложил он. — Мне важно не только что вы рассказываете, но как вы это переживаете прямо сейчас. Скажите, что происходит с вами в эту минуту?

Я прислушалась к себе, закрыв глаза на миг: в груди снова появилось знакомое давление — не такое острое, как раньше, но ощутимое, как тяжёлый камень, давящий на рёбра, а в голове мелькали образы Дэвида с его новой девушкой, усиливая ревность, которая жгла, как кислота.

— Сжатие, — тихо сказала я, голос слегка дрожал. — И… раздражение. На себя, за то, что снова позволила эмоциям взять верх.

— Где именно вы это чувствуете? — спросил он, его тон был таким эмпатичным, что я почувствовала лёгкое тепло в ладонях.

— Здесь, — я снова положила ладонь на грудь, ощущая под пальцами биение сердца, ускорённое и неровное. — И в плечах. Они будто напряжены постоянно, как будто несут весь вес этих восьми лет.

— Попробуйте сейчас ничего с этим не делать, — сказал он. — Просто отметить. Вы не обязаны быть спокойной здесь. Это пространство для того, чтобы быть настоящей, без масок.