Эти слова неожиданно отозвались внутри теплом, распространяющимся по телу, как глоток горячего чая в холодный день, и я выдохнула — глубже, чем собиралась, чувствуя, как воздух выходит с лёгким свистом.

— Вы сказали, что использовали практики, — продолжил он. — Что помогало больше всего?

— Контакт с телом, — ответила я после короткой паузы, вспоминая холодные струи душа на коже. — Душ. Холодная вода, обжигающая и отрезвляющая. Дыхание, когда я считаю вдохи. Иногда — прогулки, где ветер с залива прочищает голову.

— Хорошо, — кивнул он, его глаза встретились с моими на миг. — Это говорит о том, что вы постепенно возвращаете себе опору. Не идеальную, но свою, настоящую.

Он немного подался вперёд — совсем чуть-чуть, не нарушая дистанции, но достаточно, чтобы я почувствовала лёгкий аромат его одеколона, свежий и древесный.

— А теперь я хочу спросить о моменте, который вы упомянули вскользь, — его голос оставался ровным. — Про дочь. Про то, как вы ограничили встречи.

Я напряглась, мышцы в спине заныли сильнее, а внутри вспыхнула вина — за Эмили, за то, что моя боль влияет на неё.

— Это было импульсивно, — сказала я сразу. — Я знаю. Но мне показалось, что если я этого не сделаю, я просто… развалюсь, как карточный домик.

— Импульсивные решения не всегда разрушительны, — спокойно ответил он. — Иногда это способ психики защитить границы, когда других инструментов ещё не хватает.

Я посмотрела на него удивлённо, чувствуя, как его слова чуть ослабляют тиски в груди.

— Правда?

— Да, — подтвердил он, его взгляд был тёплым, поддерживающим. — Вопрос не в том, правильно это или неправильно. Вопрос в том, что именно вы пытались защитить в тот момент.

Я задумалась, ощущая, как слёзы подкатывают, горячие и солёные на краю век. Ответ пришёл не сразу, но когда пришёл, он был честным, вырвавшимся из глубины.

— Себя, — сказала я наконец. — И… Эмили. Я не хочу, чтобы она жила в этой путанице. В моих надеждах на Дэвида. В его новых выборах, которые рвут меня на части.

Мистер Скотт кивнул, принимая ответ, его поза оставалась устойчивой, как якорь.

— Это очень честно, — сказал он. — И очень по-взрослому. Вы сейчас не боретесь за отношения. Вы боретесь за устойчивость, за то, чтобы не утонуть в прошлом.

Внутри что-то мягко щёлкнуло, словно слово точно встало на место, и я почувствовала лёгкое облегчение — как будто часть груза спала с плеч, оставив место для дыхания.

— Но мне всё равно больно, — вырвалось у меня, голос сорвался. — От того, что он… живёт дальше. А я как будто застряла в этих воспоминаниях — о беременности, о его помощи и уходах, о той любви, которая до сих пор жжёт.