И метель мела над зимней Украиной, и наступление катилось, и кольцо вокруг Корсуня сжималось — два фронта сходились, замыкая в нём крупную немецкую группировку. Чужой котёл — тот самый, что Корнев обещал Гордееву, зеркальный их собственному, вяземскому, — становился из предсказания явью.

И Корнев шёл к нему — с радостью возмездия и с тяжёлым знанием того, что такое котёл изнутри. Шёл, чтобы увидеть своими глазами, каково это — стоять на другой стороне кольца. И чтобы делать то, что делал всегда, по обе стороны любого фронта: вытаскивать раненых. По одному. Чьих бы то ни было.

* * *

Кольцо вокруг Корсуня замкнулось в начале февраля — и Корнев впервые в жизни оказался не внутри котла, а снаружи.

Это было странное, ни на что не похожее чувство. Два с лишним года назад он провалился в самую горловину Вяземского котла, очнулся в воронке среди гибнущей окружённой армии, выходил оттуда сто двадцать вёрст по немецким тылам, по болотам, теряя людей. Он знал котёл изнутри — всем телом, всей памятью. И вот теперь он стоял на другой стороне кольца. Снаружи. Среди тех, кто замкнул. И внутри, в кольце, погибала уже не его армия, а чужая — немецкая, та самая, что когда-то замыкала котлы вокруг наших.

Колесо войны провернулось полностью. И Корневу, единственному, кто прошёл обе стороны этого колеса, было от этого не торжественно, а тяжело и ясно.

Внутри кольца умирала окружённая немецкая группировка — десятки тысяч. Корнев знал, что там сейчас: то же, что было под Вязьмой осенью сорок первого. Кончающееся снабжение. Сжимающийся с каждым днём пятачок. Голод. Раненые, которых некуда девать. Брошенная техника без горючего. Безнадёжность, расползающаяся по окружённым войскам, как гангрена. Всё то же, что он видел изнутри, — только теперь с немецкой стороны, и он стоял снаружи и знал, что там.

А из кольца — потекло наружу то, что течёт из всякого умирающего котла: пленные и раненые.

Сначала ручейком, потом потоком. Кто сдавался сам, не желая гибнуть в безнадёжном кольце; кого брали в плен при попытках прорыва; раненых, брошенных или вынесенных. И этот поток — поток немецких раненых и пленных — хлынул в том числе и в полосу корневской дивизии, и значит, в его медсанбат.

И Корнев стал делать то, что Гордеев предсказал и что само собой разумелось для Корнева, хоть и далось его людям нелегко: лечить врага.

* * *

— Доктор, ты в своём уме? — Молодой санитар, новенький, чьего отца, как у Тимоши, убили в оккупации, смотрел на Корнева с яростью. — Немца — на наш стол? Когда наши вон рядом лежат, своей очереди ждут? Когда они нам рвы за околицей оставляли? Я фрицу бинт переводить буду, а свой подождёт⁈