— Степан Игнатьич, — сказал он другу в одну из ночей, не выдержав, слушая его хриплое дыхание. — Я тебя прошу. Не как командир, не как врач — как друг прошу. Дай я тебя отправлю в тыл. Хоть на две недели. Отлежишься, лёгкое отдохнёт. А то — догоришь ведь по дороге. Я ж вижу, к чему идёт. Я тебя потеряю, если так дальше. Пожалей меня — отправься. Я не вынесу, если ты…

— Не вынесешь, — тихо сказал Гордеев в темноте. — А я, думаешь, вынесу — в тылу лежать, пока вы тут к границе рвётесь? Пока до межи доходите, до той, ради которой два года кровь льём? — Он закашлялся, справился. — Доктор. Максим. Друг. — Он редко звал Корнева по имени, и от этого «Максим» у Корнева сжалось всё. — Я до границы дойти хочу. До старой межи. Понимаешь? Я с сорок первого отступал, потом наступал, всю эту землю прошёл — туда и обратно. И я хочу своими глазами увидеть, как мы его за межу выкинем. Как наша земля вся снова наша станет. Это… это мне как награда будет, понимаешь? Я ради этого два года жил. Дай мне дойти до границы, доктор. А там — как Бог даст. Но до межи — дай. Не отнимай. Это моя última просьба, я тебе говорил.

И Корнев — врач, обязанный спасать, и друг, понимающий друга, — снова не смог отнять. Потому что понимал: для Гордеева дойти до границы важнее лишних месяцев на койке. Что есть вещи дороже жизни — увидеть освобождённой всю свою землю, ради которой клал эту жизнь два года. И что отнять у Гордеева эту цель — это и есть его убить, вернее воспаления.

— Дойдёшь, — сказал Корнев хрипло, сдаваясь. — Дойдёшь до границы, Степан Игнатьич. Я тебя дотащу, если что. На горбу дотащу, как раненых тащим. Но до межи — дойдёшь. Обещаю. — Он стиснул в темноте руку друга — изуродованную, спасённую им же когда-то под Ржевом. — Только держись. Пенициллин чуть что — твой, весь мой запас твой. Держись, Степан Игнатьич. До границы. А там — может, и дальше. Может, и до Берлина ещё. Держись.

— Буду держаться, — прохрипел Гордеев в темноте. — Любопытство меня дотянет, я ж говорил. До котла дотянуло — видал я твой чужой котёл. Теперь до границы дотянет. А там, глядишь, и до Берлина любопытно станет — может, и ещё протяну. — Он усмехнулся в темноте, и усмешка перешла в кашель. — Спи, доктор. Завтра опять грязь месить. К границе.

И Корнев лежал в темноте, слушал хриплое дыхание единственного человека, знавшего его тайну с сорок первого, и думал с тоской, с которой не мог совладать: дотяни. Хоть до границы. А лучше — дальше. Только дотяни. Я столько спас — дай мне и тебя спасти, тебя, который мне роднее всех на этой войне после Нины. Дай. Не отними его у меня, война. Хоть его — не отними.