Корнев молчал, держа руку друга, и слёзы текли у него по лицу, и он их не вытирал.

— Не дошёл я до границы, — сказал Гордеев с тихим сожалением, глядя в темнеющее небо над обрывом. — Чуть-чуть не дошёл, доктор. До Прута. Хотел межу увидать… как мы его за неё пинком… Не дотянул. Вот досада. — Он помолчал. — Ну да ладно. Ты дойдёшь. За меня дойдёшь. Слышишь? — Он сжал руку Корнева неожиданно крепко. — Дойди до границы, доктор. И за неё. И до Берлина дойди. За меня. Я ж тебе Берлин обещал брать — так возьми за двоих. И знамя то, над рейхстагом, которое ты видал на карточках, — увидь за меня. За двоих увидь. Уговор?

— Уговор, Степан Игнатьич, — выговорил Корнев через силу. — Дойду. За двоих. И до границы, и до Берлина. И знамя увижу — за тебя. Клянусь.

Это будет потом — деталь, которую Корнев пронесёт через весь третий, последний год войны: что он идёт за двоих. За себя — и за Гордеева. Как раньше шёл за двоих за Тимошу. Список тех, за кого он шёл и дышал, всё рос, и теперь в нём был и старый сибиряк.

Но это будет потом. А сейчас Гордеев умирал под обрывом на западном берегу Днестра, не дойдя до границы, держа руку друга, и Корневу предстояло пройти с ним этот последний путь — то, что он проходил с сотнями умирающих за войну, но никогда — с тем, кто был ему роднее всех.

* * *

Гордеев умирал всю ночь — медленно, в сознании, на западном берегу Днестра, в нескольких десятках вёрст от границы, до которой не дошёл, — и вся горстка была с ним.

Прибежал Гриша — серый, потерянный, всё не веривший, что батю Степана нельзя спасти, всё спрашивавший: «Бать, ну ты ж всё можешь, ну сделай что-нибудь, ну пенициллин же есть» — пока Корнев не обнял его и не сказал тихо: «Нельзя, сынок. Есть раны, которые нельзя. Эта — такая. Простимся по-человечески — это всё, что мы теперь можем ему дать». И Гриша затих, и сел рядом, и держал Гордеева за руку с другой стороны.

Пришла Нина — и, увидев, заплакала тихо, и стала помогать Корневу облегчать старику последние часы: обезболить, дать дышать сколько можно, устроить удобнее. Прискакал и Лагода — узнав, бросил всё, домчался; встал в изголовье, и на лице несгибаемого смершевца было такое, какого Корнев у него не видел. Они все собрались — та горстка, что прошла от Богородицкого поля через всю войну: Корнев, Нина, Гриша, Лагода. Не было только одного из старой горстки — Тимоши, лёгшего осенью. А теперь уходил и Гордеев.

— Гляди-ка… все собрались, — прошептал Гордеев, обведя их выцветшими, спокойными глазами. — Вся наша… горстка. Помните, сколько нас было? А осталось… вон. — Он перевёл дыхание, трудно, с бульканьем. — Ну, не печальтесь так. Я ж… пожил. Два года лишних, доктор мне подарил. И повидал всё, ради чего жил. Перелом повидал. Как немца погнали. Чужой котёл — как его в кольцо… любопытство-то моё… дотянуло-таки до котла. — Он слабо усмехнулся. — Только до границы… чуть не дотянул. Досадно. Ну да Корнев дойдёт. За меня. Он обещал.