— Тимофей, — сказал ему Корнев на второй день, глядя, как тот ловко, по-крестьянски, латает порвавшийся ремень носилок. — Откуда руки такие? Не из института же.

— Из деревни, товарищ военврач, — зарделся Тимоша. — Мы дома всё сами. И коня подковать, и телегу справить, и крышу… Батя говорил — мужик всё уметь должен.

— Батя где?

Тимоша помрачнел, опустил голову.

— Под Харьковом, — сказал тихо. — В прошлом годе. Похоронка пришла. — Он помолчал. — Я потому и на санитара пошёл, товарищ военврач. На стрелка не взяли по году, мал ещё был, а санитаром — взяли. Я думал: батю не уберёг никто, может, я хоть чьего-то батю уберегу. Вытащу. — Он смутился собственных слов, заговорил быстрее. — Глупо, да? Вы не смейтесь.

— Не глупо, — сказал Корнев, и что-то у него повернулось внутри. — Это, Тимофей, самое умное, что я за дорогу слышал. — Он посмотрел на лопоухого деревенского парнишку, потерявшего отца и пошедшего спасать чужих отцов, и подумал коротко, против воли: запомнить. И тут же одёрнул себя — что за привычка, человек живой стоит, чего ты его в список. Но привычка была сильнее: за полтора года он научился смотреть на живых так, будто уже провожает. Это было профессиональное и страшное, и он ничего не мог с собой поделать.

— Держись меня, — сказал он Тимоше. — Будешь при мне санитаром. Научу, как раненого с поля брать, чтоб и его донести, и самому дойти. Это, брат, наука. Чтоб «хоть чьего-то батю уберечь» — этому тоже учиться надо.

Тимоша вспыхнул от счастья — попасть в санитары к самому́ Корневу, о котором по эшелону уже шептались, было для зелёного новобранца всё равно что в гвардию.

— Спасибо, товарищ военврач! — выпалил он. — Я… я не подведу! Вот увидите!

— Верю, — сказал Корнев.

А Гриша, ревниво наблюдавший со своих нар, как батя приваживает нового, проворчал негромко, но так, чтоб слышали:

— Лопоухий-то… Ну-ну. Я вот тоже, бать, когда-то у тебя на подхвате был. Воду носил.

— А теперь сержант с двумя медалями, — не оборачиваясь, сказал Корнев. — Так и он вырастет. Не ревнуй, Гриша. У меня вас всех на сердце места хватит. И на тебя, и на Тимофея, и на всех.

Гриша смутился, буркнул что-то и полез на верхние нары — но Корнев видел, что отлегло. Этот мальчишеский ревнивый интерес — кто бате роднее — был, если вдуматься, страшно трогательным: солдат двадцати лет, прошедший полтора года войны, ревновал, как ревнует младший сын к новому подкидышу. И Корнев, ловя себя на тепле к этому, думал: вот она, семья. Не кровная — спаянная войной из осколков, намертво. И от того, что она есть, на этой войне жить можно. А без неё — нельзя.