— Ну, здравствуй, сорок третий, — сказал Корнев тихо. — Переломный. Самый главный. Дай нам всем дойти.

А наутро дивизия начала сворачиваться, и потянулись к станции колонны, и засвистели маневровые, подавая под погрузку длинные составы теплушек и платформ, и медсанбат Корнева грузил имущество, и Нина пересчитывала перевязочное, и Гордеев строил свой взвод, и Гриша орал на новобранцев, чтоб не растеряли снаряжение, — и вся эта огромная военная машина, отдохнувшая и пополненная за весеннее затишье, разворачивалась на юг, навстречу своему самому страшному лету.

Корнев стоял на платформе у санитарных теплушек, смотрел, как грузятся его люди, и думал коротко: вот мы и поехали. На юг. На дугу. На перелом.

Лето сорок третьего ждало их впереди — и оно не собиралось щадить никого.

* * *

Эшелон шёл на юг четверо суток.

Корнев и не помнил, когда в последний раз так подолгу никуда не торопился. Полтора года война гнала его пешком, бегом, ползком, на санях, на полуторках — всегда к раненым, всегда наперегонки со смертью. А тут — теплушка, нары в два яруса, печурка-буржуйка посередине, приоткрытая дверь, в которую тянуло угольным дымом и весенней степью, и долгие, медленные часы, когда от тебя ничего не требуется, кроме как смотреть, как мимо едет страна.

И страна ехала мимо — огромная, израненная, живая.

Сначала тянулись смоленские и калужские леса, ещё голые, в робкой апрельской зелени по низинам. Потом леса поредели, расступились, пошли поля — чёрные, парящие на солнце, кое-где уже тронутые первой бороздой: бабы и старики пахали на коровах, на себе, потому что лошадей и мужиков забрала война. Корнев смотрел на этих баб в поле, налегающих на плуг, и думал, что вот она — настоящая основа, на которой всё держится, незаметная, невоспетая, не попавшая ни в одну сводку. Хлеб для фронта рожала вот эта согнутая спина.

На станциях стояли подолгу. Узлы были забиты — на юг шли эшелоны, эшелоны, эшелоны: теплушки с пехотой, платформы с пушками под брезентом, цистерны, санитарные летучки, и танки — танки, укрытые ветками и сетями, целыми составами, новенькие, с заводов, ещё в густой смазке. Корнев, глядя на эту нескончаемую реку войск, текущую на юг, понимал то, чего не понимал, наверное, ни один из едущих рядом с ним: он видел не просто переброску. Он видел, как Ставка кладёт на чашу весов всё, что накопила за весну, — складывает огромный, многослойный, врытый в землю кулак там, куда придётся немецкий удар. Готовится не отбить — встретить и переломить. И он один в этой теплушке знал, что встреча состоится, и чем кончится, и какой ценой.