Пишу тебе не только проститься. Пишу вот зачем. Твой знакомый объявился снова. По всем приметам и по почерку — он. Майнхард. Уже, говорят, не гауптман — майор, и не просто абверовец: его команду вроде как переподчинили по линии безопасности, дали больше воли и больше людей. Орудует в полосе южнее, готовит нам пакости к лету. И — доктор, ты сядь, — по нашим данным, он всё ещё собирает на тебя. Не на дивизию, не на армию — на тебя лично. Папку, говорят, завёл. Коллекционирует, как ты сам когда-то сказал.

Береги голову. Этот волк от тебя не отстанет — я тебе это говорил и повторю. Свидитесь ещё, помяни моё слово; такие узлы война сама вяжет туже. Может, и я вам пригожусь, когда свидитесь, — по новой-то своей должности. Держись, доктор. Дай бог, к лету пересечёмся. Твой Лагода'.

Корнев перечёл дважды. Сложил треугольник. Майнхард.

Тот самый взгляд через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через стёкла очков, через невидимую сеть радиоигры, через два года, что ещё разделяли их до настоящей встречи. Майнхард — единственный из всех врагов, кто нащупал в Корневе то, чего не нащупал никто, кроме Гордеева и, может быть, покойного Спивака: что он не отсюда. Не понял, что именно. Но почуял — как зверь чует чужой, неправильный запах. «Вы думаете иначе, чем все», — писал он Корневу в записке, найденной у взятого агента. «Я хочу понять, кто вы. И я пойму».

— Чего пишет капитан, бать? — Гриша заглядывал через плечо, сгорая от любопытства. — На повышение пошёл, да? Я ж говорил — наш Лагода в гору пойдёт, голова!

— В гору, — сказал Корнев. — В СМЕРШ его забрали. Шпионов ловить.

— У-у, — уважительно протянул Гриша. — Грозно. А ещё чего?

Корнев посмотрел на сияющее лицо своего сына — двадцатилетнего, усатого, гордого, живого, — и не стал говорить про Майнхарда. Незачем. Пусть пока тихо. Пусть весна.

— А ещё — кланяется тебе, — сказал он. — Пишет: Гришка, мол, небось, уже старшина?

— Сержант пока, — приосанился Гриша. — Но это пока! — И умчался хвастать письмом по медсанбату.

А Корнев остался стоять с мятым треугольником в руке. И думал коротко, без длинных слов: вот и началось. Затишье затишьем, а узел уже затягивается. Майнхард собирает на него папку где-то там, за линией, под чужим небом. И лето — то самое страшное лето, которое идёт неотвратимо, — сведёт их рано или поздно. Корнев это знал. Не из книг — книги про Майнхарда молчали; гауптман абвера с собаками не попадал в учебники истории. Это знание было другого рода — то, что приходит, когда чувствуешь чужой взгляд спиной. Они свидятся. И за эту встречу придётся заплатить. Корнев не знал чем. Но знал, что война даром таких узлов не развязывает.