Нина теперь учила вместе с ним.

За полтора года девятнадцатилетняя санинструктор, которую Корнев когда-то подобрал на Богородицком поле с осколком в руке, выросла в фельдшера, каких поискать. Рука, которую он ей тогда спас, работала безотказно — он сам следил за этим, не доверяя никому. А голова и руки впитали от него столько, что иной военврач позавидовал бы. Она вела перевязочную, ставила сортировку не хуже Корнева, могла, если надо, и оперировать простое — и, главное, умела то, чему он не учил специально, но чему она научилась, глядя на него: умела не бояться. Молодые сёстры ходили за ней хвостом, как сама она когда-то ходила за Корневым.

— Максим Андреич, — сказала она ему как-то под вечер, когда они после занятий с молодыми вышли на крыльцо медсанбатовской избы. Стоял тихий апрельский закат, капало с крыши, пахло талой землёй и весной. — Я вот смотрю на них, на новеньких… И думаю: я ж такая же была. Полтора года назад. Дура дурой, белого света не видела. А вы из меня… — Она запнулась, краснея. — В общем, спасибо вам. Я ж теперь сама учу. Чудно даже.

— Не чудно, — сказал Корнев. — Так и должно. Я тебя учил, ты — этих, эти — следующих. Это как… — Он подумал, как объяснить. — Как огонь от свечи к свече. Одна свеча сгорит, а огонь — останется. Перейдёт дальше. Понимаешь, Нина? Это самое важное. Важнее даже, чем мы с тобой у стола стоим. Потому что мы — одни, а тех, кого выучим, — много. И спасать они будут уже без нас.

Нина посмотрела на него — тем своим взрослым, серьёзным взглядом, в котором давно не было прежней девчоночьей растерянности.

— Вы опять про «без нас», — сказала она тихо. — Вы всегда так говорите. Будто себя со счёта сбрасываете. — Она помолчала. — А я не хочу без вас. Вы не сбрасывайтесь, слышите?

Корнев не ответил. Между ними давно жило это — несказанное, неназванное, ни разу не выговоренное вслух за полтора года войны. Война, медсанбат, не до того. Но это было — и оба знали, что есть, и от этого обоим было теплее в холодных избах сорок второго и теперь сорок третьего года. После Сталинграда, в тот ликующий день второго февраля, Нина при всех взяла его за руку и не отпустила, и он её руки не отпустил, и все это видели, и никто не сказал ни слова, потому что в такой день — можно. С тех пор между ними словно бы переступили какую-то черту, не назвав её. И теперь, на апрельском крыльце, под капель, Корнев впервые подумал об этом прямо, не отворачиваясь: вот человек, без которого он уже не мыслит этой войны. Чужой войны, ставшей своей. И всего, что будет после неё, — если будет.