Корнев осмотрел взводного — тяжёлый, но вытащит, — поставил в очередь к столу. Потом схватил Гришу за плечи, заглянул в лицо, проверил по-врачебному: цел ли, не контужен.

— Цел? Точно цел? Голова не звенит? Кровь нигде?

— Цел, бать, цел! — Гриша вырвался, смущённый при бойцах. — Чего ты как маленького. Цел я. — И тише, человечнее: — Ты сам-то как? На тебе лица нет вовсе. Спишь хоть?

— Сплю, — соврал Корнев. — Беги к своим, раз держите. И — Гриша. — Он удержал его за рукав на секунду. — Береги себя. Слышишь? Высота высотой, а ты у меня… ты мне нужен. После войны нужен. Не лезь поперёд без нужды. Обещай.

— Обещаю, бать, — сказал Гриша, на миг снова став тем мальчишкой с Богородицкого поля. — И ты обещай. Спать. — И умчался — обратно на свою высоту, в огонь, держать то, что велено держать «пока хоть один жив».

Корнев посмотрел ему вслед, в дымное степное марево, поглотившее сына, и заставил себя вернуться к столу. Потому что у стола лежал чужой сын — чей-то, — и его надо было спасать сейчас, а тревога за своего — потом, ночью, если будет ночь.

«По одному, — сказал он себе, берясь за скальпель. — Против тысяч. Не думай о Грише. Думай об этом. Этого — спасай. Гришу — береги Бог, я ничем отсюда ему не помогу, кроме как спасая других чьих-то Гриш».

И спасал.

* * *

На седьмые сутки Корнев почувствовал перемену — раньше, чем она дошла сводками.

Он почувствовал её по потоку. Поток не иссяк — но изменился его характер. Если первые дни несли ту особую, давящую тяжесть отступательного боя, когда раненых становится всё больше, потому что давят и теснят, то теперь в потоке появилось другое — раны контратак, раны встречного боя, раны не обороняющегося, а нащупывающего, как ударить в ответ. Немец выдыхался. Корнев читал это по ранам, как читал всё, — той же холодной частью мозга, что сортировала тяжёлых.

— Выдыхается, — сказал он Гордееву, заскочившему в балку с ранеными из взвода. Сам Гордеев был цел, только осунулся, почернел, и одно лёгкое давало о себе знать — он дышал тяжело, с присвистом, но держался. — Чувствуешь, Степан Игнатьич? Он уже не так прёт. Скоро встанет совсем. А там — наш черёд.

— Дай-то бог, — выдохнул Гордеев, отирая чёрный пот. — Семь ден прёт, окаянный. У меня от взвода — отделение осталось. Но держим. Ни шагу он у меня не сделал лишнего. — Он сплюнул чёрным. — А «тигры» его горят, доктор. Я сам видал — горят. Думали, неуязвимый зверь, а горит, как миленький, если правильно подойти. Это бойцам — во как важно. Что горит. Что и его можно.

— Горит, — сказал Корнев. — Всё горит, Степан Игнатьич. И «тигр» горит, и миф про непобедимого немца — горит. Вот это лето его и спалит окончательно. — Он глянул на запад, в гремящее марево. — Ещё немного. Он почти выдохся. А когда выдохнется совсем — тут-то и переломится всё. Окончательно.