* * *

Танковое сражение под Прохоровкой не дало немцу того, на что он ставил, — не дало прорыва. Его лавина разбилась здесь окончательно. И хотя поле осталось страшным, хотя цена была чудовищной, хотя сгоревших наших коробок было больше, чем немецких, — итог был один, и Корнев знал его наперёд, и он сбылся: немец встал. Выдохся. Исчерпал свой último удар. После Прохоровки наступать ему было уже нечем.

А это значило, что приходит час, ради которого терпели, врывались в землю, копили резервы и жгли свои танки в упор.

Час, когда выдохшегося бьют в ответ.

Корнев почувствовал его приближение по тому, как менялись приказы, как подтягивались из тыла свежие части — те самые, из стратегического резерва, что стояли врытыми позади дуги, — как оживали штабы. И по тому, как менялись лица. Семь дней лица были стиснутыми, упорными, оборонительными — лицами тех, кто держит из последних сил. А теперь в них появилось другое — то, чего Корнев не видел на войне с зимнего наступления под Москвой: предвкушение удара. Жажда — после стольких дней «держать» — наконец-то «гнать».

— Скоро, доктор? — спросил его Гордеев, заскочив в балку. Он совсем почернел, дышал с присвистом сильнее прежнего — лёгкое сдавало, — но глаза горели. — Чую — скоро наш черёд. В наступление-то. Бойцы спрашивают.

— Скоро, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Считай — со дня на день. Выдохся он. Теперь — мы. И вот тогда, — он впервые за семь суток позволил себе улыбнуться, устало, но по-настоящему, — вот тогда пойдём на запад. И уже не остановимся. До самого Берлина не остановимся. Это лето, Степан Игнатьич, последний раз, когда немец на нас наступал. Больше — никогда. Дальше только мы на него. Запомни этот день. С него — только вперёд.

Гордеев посмотрел на него — долго, своими белёсыми, выцветшими глазами старого сибиряка, — и сказал тихо:

— Дожили, стало быть, доктор. До перелома твоего дожили. — Он помолчал. — Полтора года назад ты мне в бане сказал — переломим в сорок третьем, погоним до Берлина. Я тогда поверил с трудом, на одной к тебе вере поверил. А теперь — вот оно, своими глазами. — Он тяжело поднялся, дыша с присвистом. — Ну, веди нас дальше, всезнающий. На запад веди. Раз уж до перелома довёл — и до конца доведи.

— Доведу, — сказал Корнев. — Не всех. Но доведу. До самого конца.

И Гордеев ушёл к своему поредевшему взводу — готовиться идти на запад, в наступление, которого ждали два года. А Корнев остался в балке, среди раненых, и сворачивал то, что можно было свернуть, и готовил медсанбат к новому потоку — потоку наступления, иному, чем поток обороны, но не менее кровавому. Потому что наступать — это тоже умирать, только лицом вперёд.