И тут рядом грохнула граната.

Корнева швырнуло, ударило, оглушило — взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать — ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы — кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу — живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.

А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.

И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.

Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.

Майнхард смотрел на него сверху вниз — вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.

Майнхард наклонился ближе. И сказал — по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:

— Здравствуйте, доктор. Наконец-то. — Он чуть улыбнулся — вежливо, без тепла. — Я ведь предупреждал — место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. — Он выпрямился. — Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.

Корнев, оглушённый, не мог ответить — язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:

«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё вошёл. Ногами. Зная, что иду».

А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.

* * *

Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.

Четверть часа — вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал — к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.