— Надь.

— Что?

— Ты прелесть.

— Я знаю. Кружку поставь, сейчас заберу.

Я поставил кружку и взялся за брусочек на блюдце. Откусил небольшой кусочек, как Надя и просила, медленно. На вкус оказалось что-то ореховое, с лёгкой горчинкой и едва уловимой сладостью. А ничего так. Даже вкусно.

Первые секунды ничего не происходило. Я успел разжевать, проглотить и подумать, что эффекта, почему-то, совершенно не чувствую.

И именно в эту секунду меня накрыло.

По телу мягко прошла тёплая волна, начавшаяся откуда-то из живота и плавно разошедшаяся к ногам, к рукам, к кончикам пальцев. И каналы, которые ныли, как пере­тянутая верёвка, вдруг расслабились. Словно их кто-то аккуратно размял изнутри тёплой ладонью, по чуть-чуть, по чуть-чуть, пока не отпустило окончательно. В груди сделалось тихо и спокойно, дышать стало проще, и даже усталость в плечах слегка отступила.

В шее коротко хрустнуло, когда я её повёл, но уже без отдачи в висок. Просто отлично…

Вот теперь можно работать. Сейчас доем шоколадку, схожу к Даниле, по дороге обдумаю, что делать с Бестужевым и его братцем, потом…

Над дверью звякнул колокольчик.

В лавку влетел молодой парень лет шестнадцати на вид, взмыленный так, будто бежал не просто через половину Сечи, а ещё и от кого-то нехорошего по дороге отрывался. Шапка набок, прядь мокрых волос прилипла ко лбу, щёки горят, грудь ходит ходуном, и пар от него валит так, будто его с мороза кипятком окатили.

Дверь за ним хлопнула чуть громче, чем положено, и парень, поняв это, машинально вздрогнул и оглянулся, как будто ждал, что ему сейчас прилетит за это подзатыльник.

Я его узнал. Один из мальчишек-посыльных Розы, который постоянно приносил мне от неё записки.

Он шагнул к прилавку, открыл рот, чтобы что-то сказать, но сначала покосился на Надю, потом на Себастьяна, потом снова на меня и замялся. Видно было, что мальчишку учили при посторонних рта не раскрывать.

— Господин Морн, — наконец выдавил он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут это… для вас послание есть. Только… — он снова метнул взгляд в Надину сторону.

— Она своя, — сказал я спокойно. — Можешь говорить.

Парень кивнул, слегка успокоившись, и быстро заговорил:

— Мадам просит вас как можно скорее прибыть к ней на источники.

— Зачем? Что-то случилось?

Он пожал плечами, и в этом жесте было видно, что его лично в подробности не посвящали.

— Да вроде нет, всё тихо. По крайней мере, я ничего такого не слышал. Но… вот.

Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок и протянул мне.

Я развернул. Почерк Розы я узнал бы из тысячи: острый, наклонный, с характерной петлёй на верхних буквах. Только сейчас этот почерк был нервнее обычного. Буквы прыгали, нажим неровный, в одном месте чернила слегка размазаны, как будто записку писали впопыхах и подсушить толком не успели.