А потом лыбится.

— Соскучилась?

Я захлопываю за собой дверь.

— Вы совсем обнаглели?

— Это вопрос или комплимент?

— Это диагноз!

— Тогда проходи, доктор Жаркова. Лечи.

— Я не шучу! Где мои букеты?

— Твои? — он откидывается в кресле. — Надо же. Уже «мои». Шарм старается, значит.

— Не переводите тему! Вы приказали убрать цветы?

— Да.

— По какому праву?

— По праву генерального директора. И человека, у которого аллергия.

— На что? На красоту? На романтику? На то, что хоть кто-то умеет ухаживать без слова «дай»?

Улыбка у Зимина становится уже не такой весёлой.

— На пыльцу, Жаркова.

— У роз из корзины была такая пыльца, что мешала вам работать через три этажа?

— Она мешала всем. В бухгалтерии стало похоже на похоронное бюро арабского миллионера.

— Зато красиво!

— Красиво будет, когда эти букеты перестанут присылать.

— А вам-то что? Вас забыли спросить, кому мне цветы присылать! Пойду сейчас и позвоню Хоттабычу! Попрошу ещё пять! Пять букетов!

Зимин медленно встаёт из-за стола. Ой. В кабинете сразу становится как-то меньше воздуха и больше Зимина.

И опять эта монобровь! Невольно отступаю назад, следя, как Зимин медленно шагает ко мне.

— Даже не думайте меня пугать, — предупреждаю я, пятясь к двери. — У меня сегодня прекрасное настроение было. Почти. До момента, пока кто-то не устроил геноцид флоры в бухгалтерии.

Молчит. Идёт на меня, испепеляет своим тяжёлым взглядом и молчит. Лучше бы рычал, как обычно!

Да и мне бы помолчать! Да, надо помолчать. Но вместо этого я зачем-то бурчу:

— Вам бы стоило поучиться. Люди ухаживают цветами, а не угрозами и приказами.

Бля. Зачем?! Ну, что у меня за язык?!

Зимин резко дёргается ко мне. Я буквально отскакиваю и спиной чувствую дверь.

Сбежать!

Тянусь к ручке двери.

Но не успеваю открыть. Ладонь Зимина ложится на дверь рядом с моей головой и с глухим стуком прижимает её обратно. Вторая рука оказывается по другую сторону от меня. Всё. Дверь заблокирована. Я тоже.

— Платон Михалыч, — произношу я очень спокойно. Настолько спокойно, что сама себе не верю. — Отойдите от двери.

— Нет.

— Это, между прочим, нарушение моих прав на свободное перемещение по офису.

— Жалобу напишешь?

— Уже мысленно составляю. В трёх экземплярах. С приложением ваших бровей как вещественного доказательства угрозы.

Он усмехается и делает ещё полшага ко мне.

Я оказываюсь прижатой к двери спиной.

— Вы сейчас опять ведёте себя неправильно, — шепчу я, потому что голос куда-то пропадает.

— Плевать я хотел.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

— Не надо, — говорю я тихо. Но сама не понимаю, кому. Ему? Себе? Своему чёртовому сердцу, которое сейчас явно саботирует здравый смысл?