Шейх. Ибн Хоттабыч этот.
Подперев кулаком седую бороду, он в упор разглядывает меня. Вообще не стесняясь.
Он сканирует меня своими тёмными, масляными глазками сверху вниз, задерживаясь на декольте, и на его губах появляется снисходительная, хищная улыбка.
Я замираю как кролик перед удавом. Нет, перед двумя удавами. Зимин-то тоже продолжает смотреть на меня! Я это боковым зрением вижу.
И тут шейх что-то негромко говорит Зимину, не сводя с меня глаз.
Кощей заметно багровеет. Я прямо чувствую, как вокруг него закипает воздух.
Теперь он смотрит на меня так, будто я украла у него что-то очень дорогое!
А потом он сквозь зубы цедит что-то Хоттабычу. Тот удивлённо смотрит на Кощея, ещё что-то говорит ему.
Пока эти двое увлеклись беседой, я боком-боком, стараясь не отсвечивать, двигаюсь вдоль стены к двери.
Пулей выскакиваю из зала.
Оказавшись в пустом, роскошно отделанном мрамором туалете ресторана, я опираюсь руками о раковину и жадно глотаю воздух. Смотрю в зеркало на свою пылающую физиономию.
Мда.
В этот момент дверь туалета тихонько открывается. Я оборачиваюсь.
В помещение плавной, почти неслышной походкой заходит та самая девушка в чёрной парандже — «любимая жена» шейха. Вблизи она кажется совсем хрупкой.
Закрыв дверь, она снимает с лица накидку и я вижу очень молодую девушку. Блин, ей хотя бы шестнадцать есть?!
Девушка мило улыбается мне и уходит в кабинку.
Безобразие! И это вот жена Хоттабыча?! У него совесть есть вообще?! Это возмутительно!
Когда она подходит к раковинам, я решаюсь заговорить с ней:
— Эм... здравствуйте. Вы... всё хорошо у вас?
Девушка вскидывает на меня изумлённый взгляд и улыбается. Кивает.
Потом смотрит на мою вызывающе короткую юбку, на глубокий вырез блузки и качает головой. Тихо произносит что-то на арабском.
— Это форма, — виновато произношу я. — Я вообще такое не ношу. Но тут выдали.
Она опять мне что-то на арабском.
От такой наглости у меня прямо дыхание сводит. Да в смысле?! Козёл престарелый!
— Во-первых, задница — это у вас, а у меня — попка, — цежу ему в наглую рожу. — А, во-вторых, меня даже родители в детстве не наказывали! А уж вы…
— То-то и заметно, что не наказывали, — хмыкает он. — Ну, ничего, Жаркова. Считай, что крупно тебе в жизни повезло!
Хм? Выгибаю удивлённо бровь.
— Я займусь твоим воспитанием! — усмехается он. — Попка, говоришь?
И он внаглую подаётся вперёд и кладёт мне на попу свою лапищу. И сразу же сжимает её.
Я возмущённо дёргаюсь от него и поднос в моих руках опасно кренится набок. Фужеры жалобно звякают друг о друга. Как бы предупреждая!