Запарковавшись, он выходит из машины, обходит её, открывает мне дверь и даже руку подаёт.

Я подозрительно смотрю на его ладонь.

— Не укушу, — цедит он.

— Вы? Не факт.

Но руку всё-таки кладу в его ладонь. И тут же понимаю ошибку. он так крепко сжимает мою ладошку, что я ойкаю. Потом Зимин делает шаг и заставляет меня прижаться спиной к его машине. Сам прижимается ко мне и я вытягиваюсь по струнке и максимально отклоняю голову.

Он смотрит на меня. Долго. Потом вдруг усмехается. Не так, как обычно. Не плотоядно. А будто ему реально смешно.

И это почему-то выбивает меня сильнее его рычания.

— Иди работай, Жаркова. Вечером продолжим твои пункты.

— У меня вечером планы.

— Отменишь.

Я выдёргиваю свою руку из его ладони и быстро шагаю в офис. И только в лифте понимаю, что улыбаюсь.

Нет. Это не улыбка. Это нервный тик губ. Да. От стресса. От кофе. От недосыпа. От Зимина. От Зимина особенно.

Пряча улыбку, захожу в кабинет. Останавливаюсь у своего стола и медленно оглядываюсь. Как будто чего-то не хватает…

Ага!

Нет корзины бордовых роз. Нет белых лилий, которые вчера чуть не задушили отдел своим ароматом. Нет какого-то восточного сооружения из орхидей и золотых ленточек, которое занимало половину прохода и подозрительно напоминало свадебный шатёр.

Ничего нет.

Даже ваза, которую мы вчера отобрали у отдела маркетинга под тюльпаны Хоттабыча, исчезла.

— А где цветы?

— Рит, — говорит моя коллега Олеся, — ты только не расстраивайся.

Вот это фраза. После неё нормальные люди сразу начинают расстраиваться.

— Где мои букеты? — уточняю я уже тоном женщины, у которой и так с утра Гена, Зимин, яйца фермерской курицы и духовный рост Кощея.

— Их убрали, — хмыкает Ирэн.

— Кто?

— Хозяйственный отдел.

— Ааа… — тяну я, нифига не понимая, каким образом хозяйственный отдел касается моих цветов!

— Сказали, что Платон Михайлович велел, — поясняет Олеся. — Сказал, что мешают работать. И вообще… у него аллергия.

— Аллергия? — повторяю я медленно.

— Угу.

— На цветы?

— Видимо.

Аллергия, значит, у него! Арррр! На свои вечные стояки аллергии нет, на хамство нет, на собственную наглость нет, а на розы Хоттабыча — есть?!

И тут меня накрывает праведный гнев. Даже не гнев. Злость. Обида. Да что такое-то? Это были мои букеты! Да, от Хоттабыча! Но мои!

— Может, у него правда аллергия? — робко предполагает Ирэн, когда я уже выхожу из кабинета.

И иду. Быстро. Решительно. Вся такая «гроза в душе моей тигриной». Тьфу! И тут он!

В приёмной Зимина никого. хорошо. Значит одним препятствием меньше.

Толкаю дверь.

Зимин сидит за столом. В рубашке с закатанными рукавами. Взгляд поднимает на меня сразу. И, зараза такая, даже не удивляется. Будто ждал.