Я стискиваю зубы так, что чуть челюсть не ломаю, но всё же киваю. Херово мне от этой мысли? Максимально херово. Мой мужской инстинкт требует прямо сейчас выйти из машины, подняться на к ней в квартиру, встать перед ее матерью и сказать: «Я люблю вашу дочь. И больше никто в этой жизни ее не обидит, включая вас».
Но Яна права: мое появление там сейчас – это бензин в костер. Если нас сфоткает какой-нибудь местный школьник-фанат и выложит в сеть до буткемпа, пресса сожрет нас обоих живьем, спонсоры разорвут контракты, а Дима сотрет Яну в порошок за срыв режима и выгонит из команды.
Я не могу так подставить свою девочку. Моя работа просчитывать риски и убирать эмоции, когда на кону стоит победа, поэтому моя тактика сегодня – это оставаться в тени и прикрывать ей тыл.
– Иди, – я перехватываю ее руку, целуя холодные пальцы. – Включаю таймер, Наумова. Ровно три часа на то, чтобы выдержать атаку. Телефон держи под рукой. Если что, то пиши кодовое слово «тильт» и я прибегу. Мне плевать на папарацци и штрафы, если тебя там доведут до слез. Поняла?
– Дурак ты, Боголюбов, – она слабо улыбается, тянется ко мне и быстро мажет губами по моей щеке.
Дверь захлопывается, и ее тонкая фигура, добежав до подъезда, скрывается за дверью.
Первый час я просто сижу на иголках. Перерываю весь Телеграм со второго, фейкового аккаунта: в пабликах пока относительно тихо, идет обычное обсуждение предстоящего чемпионата мира в Шанхае, хотя пара мелких каналов уже вбрасывает грязные кликбейты про то, что «Мираж пропала с радаров, неужели “Прайм” скрывают замену?». Придурки.
К исходу второго часа меня начинает конкретно накрывать. Салон моего кроссовера кажется слишком тесным, воздух – спертым, несмотря на приоткрытое окно.
Я вообще-то давно не курю, здоровье и дыхалку перед турниром берегу строго, но сейчас пальцы сами собой тянутся к старой зажигалке в бардачке, просто чтобы покрутить её в руках, успокаивая нервы её мерным щелканьем.
В какой-то момент душная кабина окончательно допекает. Я натягиваю кепку пониже на глаза, набрасываю черную маску и быстро выхожу из машины, планируя навернуть пару кругов вокруг Яниного дома. Замечаю на углу соседнего дома вывеску круглосуточного цветочного магазина и меняю маршрут.
Через двадцать минут я возвращаюсь, лавируя между лужами спального района с огромной, тяжелой охапкой свежих розовых роз. Запихиваю этот нежно-розовый взрыв на заднее сиденье, а сам остаюсь стоять на улице, опершись спиной о капот и лениво разглядываю окна на верхних этажах.
Где-то там сейчас Янке полощут мозги. Я прекрасно помню ее мать: она из тех женщин, для которых чужое мнение и мифическая стабильность важнее всего на свете. Она пилила Янку в старшей школе, пилит и сейчас.