'1. Зимин Прохор Никифорович. Рядовой. Тверская.
Никитин Сергей Кузьмич. Рядовой. Тамбовская.
Петров Кузьма Иванович. Рядовой. Пензенская.
Прокопенко Степан Гавриилович. Рядовой. Полтавская.(сын Прокопенко-санитара)
Северов Андрей Ильич. Рядовой. Костромская.
Седов Иван Тимофеевич. Рядовой. Тамбовская.
Соколов Михаил Степанович. Ефрейтор. Калужская.(из 2-й роты по обмену в декабре 1914) '
Я остановил перо. Подержал секунду левой над страницей; чернила сошли с пера каплей у строки; каплю промокнул рукавом. Ниже — другой строкой, отдельным абзацем:
«8. Карпов Иван Иванович. Штабс-капитан. Командир 3-й роты. Род. 1862. Фергана 1881 — старое лёгкое. Ум. 9.II.1915, 04:15. Крупозная пневмония. Санитарный отряд VIII АК. Свидетельство — Чехонин М. С.»
Перо снова остановилось. Я добавил, ниже, через строку:
«И трое — под снегом до весны. Имён их полк пока не дал. Запишу, как Бугров запишет в свою.»
Ниже — формула. Её я тоже не выписал; она встала из того, что я слышал от Вондрачека в декабре в чешской палатке: «Я буду помнить. Это — моя работа». Тогда он сказал её мне про список из семи австрийских имён; сегодня я говорил её — назад, в обратную сторону, не про чужих, про своих. Зеркало встало само:
«Я их буду помнить. Это — моя работа.»
Я закрыл тетрадь. Левую ладонь положил сверху на обложку. Правую — в перевязи, как лежала.
* * *
Подержал минуту. Снял ладонь. Тетрадь лежала закрытой; обложка пахла декабрём — той же кожей, тем же воском.
За оконцем шёл снег. Я смотрел в него, пока за оконцем не пошло гуще, и тогда стало видно только белое — без тропы, без крестов, без сосен; и я знал, что у крестов сейчас то же самое.
Тропу к утру занесёт. Таблички — нет: их Кац прибил с подветренной стороны, я заметил днём. Имена останутся читаемы до весны.
Карпов.
Глава 16
Снег за ночь выровнял всё. Тропа на южный уступ через гребень шла теперь не своей зимней колеёй, а ровной белой лентой, и ни валенки головного отделения, ни копыта обозной кобылы первые десять шагов не находили дороги: нога садилась наугад. Снег держал. Снег молчал.
Колонна вышла на рассвете двенадцатого. После похорон ушли сутки тишины: одиннадцатого никто не двигался по тропам, обозы стояли, в полку шёл негромкий быт без распоряжений. К ночи на одиннадцатое снегопад покрыл всё ровной плоскостью, и я знал, что когда мы наутро выйдем, мы пойдём по чистой странице.
Колонна вышла на рассвете. Я был у головы, по правую руку Ковальчука. Слева, шагом ниже, шёл Дорохов, с обозным мешком за плечом, с топором, продетым за пояс через скобу из сыромятины, не за обух, как у плотника, а за середину рукояти, чтобы лезвие смотрело вниз и в сторону, не в спину тому, кто впереди. Деталь, которую я раньше не замечал. Сегодня заметил.