Двуколка прошла кузницу. Бугров у левой оглобли, Никандров на козлах, серый в яблоках под падающим снегом. За двуколкой — пустая колея.
Карпов ушёл.
Я не успел.
Двуколка свернула за дальний угол хутора. Я ещё видел её — серый круп, плечо Бугрова без шапки. Потом и плечо ушло за угол.
Кузнец продолжал стучать — ровно, два-удар-пауза-удар. Он был в рубахе.
— Сергей Николаич, — сказала Лиза тихо, не оборачиваясь ко мне. — Войдите. Холодно.
— Сейчас, — сказал я.
Я смотрел вслед, пока за хутором не пошла дорога вверх. Кузнец работал. Он был в рубахе.
Глава 15
Я проснулся до света от того, что правая рука лежала не на том боку.
Перевязь оттянулась за ночь. Шерсть под бинтом задралась узлом к запястью; в плече ныло тупо, ровно, как ноет перетянутая верёвка под тяжестью, которую решили не снимать до утра. Я не пошевелился. Лежал ещё минуту, считая на потолке хаты Ондровца две тёмные щели между жердями — те же две щели, что и в декабре. С декабря в них набивался иней; к утру десятого февраля иней в правой щели сошёл, в левой держался.
За перегородкой Фёдор уже не спал. Слышно было по тому, как стоит чугунок на печи: ровно, без позвякивания о решётку — значит, выправил подкладку, как всегда выправлял, прежде чем заварить чай. Шевельнулся я левой рукой; левой же сел; левой подтянул перевязь к плечу так, чтобы шерсть села обратно. Кисть в бинте слушалась ровно настолько, насколько ей разрешали слушаться: пальцы один и два — чувствительность медленная, кончики пощипывает; третий и четвёртый — глухо, как через войлок; мизинец — нормально. Лиза вчера переменила повязку перед отъездом обоза; шерсть свежая, не сбилась под бинтом.
— Барин, — сказал Фёдор за перегородкой. — Чай.
— Подожди, — ответил я. — Сейчас.
Я сел на тюфяк, нащупал левой рукой край тетради под ним. Тетрадь была там, где я её оставил двадцать девятого января — справа, у стены, чтобы шуршала о доски, если бы кто потянул. Не доставал. Доставать буду вечером, не сейчас. Сейчас другая книжка.
Карманную я вынул из нагрудного. Открыл. На правой страничке — восемь строк, написанных вчера вечером в санях у Никандрова, левой рукой, скверным карандашом, кривовато. Никандров правил молча; я писал на колене, опершись о бортик; снег падал на страницу, я смахивал его рукавом, и от этого края страницы стали мохнатыми. Восемь имён лежали на бумаге в том порядке, в котором я их вспоминал в санях — не по алфавиту: Карпов; потом Прокопенко-сын; потом тамбовский Никитин (тот, в строю сухой); потом Соколов-ефрейтор (калужский, обмен в декабре); потом Петров Кузьма (чинил приклады); потом Северов-обозный; потом двое из обозного парка — Седов, Зимин (фамилии записаны без имени, имена утром у Бугрова уточню). Книжку закрыл, положил левой ладонью на тюфяк рядом с собой.