Я её увидел сегодня впервые — час, может, час с четвертью. Я сказал семь или восемь предложений общим счётом. Ни одно из них не было главным.
И это лежало во мне ровно.
Я повторил это про себя, чтобы убедиться, что сформулировал. Сформулировал. Лежало ровно, без дрожи, как стакан на столе после второй попытки.
Семь столетий назад брата ордена, которого посылали в дом больных стоять у двери, не пускали внутрь. Он стоял. Через три зимних рейзы он умел стоять так, что больной за стеной знал: брат у двери есть. Его дело было не зайти. Его дело было — быть.
Я зашёл сегодня. Один раз. На один час. Сегодняшний устав.
Завтра, может быть, у меня снова будет тот, орденский.
Завтра Ковальчук спросит — что отвечу. Он не спросит «как Лиза»; он спросит «как Карпов». Это удобный вопрос: на него у меня есть слова. Про Лизу слов нет. Я и не подбирал.
— Вашбродь, — окликнул Фёдор, не оборачиваясь, когда конь вышел на гребень. — Дом видать.
Я приподнялся. Внизу, в долине за гребнем, лежало наше село — низкое, дымное, с тонкой косой струёй дыма от полковой кухни. Я узнал её струю сразу, по крену. Узнал и не спутал.
— Доедем, вашбродь. К темноте.
— К темноте, — отозвался я.
И мы поехали к темноте.
Глава 7
Шинель не пахла иодоформом.
Я понял это утром пятнадцатого января, у двери ротной землянки, когда снимал её с крюка. На крюке — две недели подряд — был тот самый запах, который я в декабре впервые вынес из санитарной на плечах: тёплый, химический, чуть сладковатый поверх шерсти. Лиза третьего дня, в палатке, между двумя глотками чая, сказала: «Иодоформ выветрится за два дня». Сказала, как назвала бы лекарственную форму, без жалобы, без обещания, как сообщают результат осмотра. Через двое суток шинель пахла букой из печи и моей собственной шеей.
«Точна, как карточный справочник», — подумал я, и стало почему-то спокойнее, чем накануне.
Самойлов пришёл следом за этим спокойствием.
Я услышал его раньше, чем увидел: у Самойлова походка как у человека, который из всякой комнаты выносит папку, и носит её всегда подмышкой одинаково, чуть на отлёте, чтобы тесьма не затиралась о шинель. Вошёл в землянку, остановился у входа, дождался, пока я подниму глаза от стола.
— Сергей Николаич, помогите. Карпов лежит, я один не справляюсь.
— Когда?
— Сейчас. До вечера. И завтра тоже, ежели можно.
Я надел шинель. Она не пахла иодоформом. Самойлов, стоявший у двери, чуть отвёл взгляд от моего воротника, как делают люди, привыкшие замечать чужой запах и не комментировать.«Тоже заметил, что нет».
— Идёмте, поручик, — сказал я и затянул ремень.