Меня уложили на койку. Ляшко возился с правой рукой: разматывал шерсть, что-то делал с водой в эмалированном тазу. Вода была не горячая — он два раза попробовал её тыльной стороной ладони, прежде чем подать. Тёплая. Ляшко двигался уверенно, как делал любую другую работу.
— Лежите. Двадцать минут.
— Доктор.
— Молчите. Двадцать минут.
Я слышал голоса — фельдшерские, тыловые, чьи-то ещё. Слышал ветер у входа: снег уже шёл вовсю. Слышал, как в соседней палатке кто-то кашлянул и кто-то другой коротко ответил.
Иваньков пришёл с двуколкой Жилина — спустили двух последних живых, и Иваньков спустился с ними. Он стоял у входа в палатку, точил карандаш ножом, и, когда я повернул голову, увидел его руки: голые пальцы, не обмороженные — он шёл в варежках. Точил он не из нужды. Из того, что у землемера руки сами тянулись к карандашу.
— Сергей Николаич.
— Тимофей Андреевич.
— Я считал. — Он сказал это, не глядя. — Когда пошло — я был на одиннадцатом шаге второго зигзага. От нижнего поворота до середины колонны — сто двадцать шагов. По счёту шагов в секунду — шесть. Я успел сосчитать.
— Шесть.
— Да. — Он повёл ножом по кончику карандаша. — А вот считать кубы — не получилось. Сорок метров на восемьдесят сантиметров. Это не тридцать два, это сколько. Это не снег, ваше благородие. Это вес.
Больше он не объяснил.
Из-за парусины — её голос.
Голос Лизы. Близко.
Глава 13
Боль пришла снизу, из-под ладони. Так возвращается, проснувшись, забытая часть тела: не сразу вспоминаешь, чья она и где была. Я лежал на нарах справа от прохода, под двумя серыми одеялами; правая кисть — в эмалированном тазу с водой, не горячей. Ляшко второй раз попробовал воду тыльной стороной ладони и только потом подвинул мне локоть в таз. Сейчас он сидел сбоку на низкой табуретке и глядел куда-то поверх моей кисти, в воду. Очки в железной оправе соскользнули у него на самый кончик носа, и он их не поправлял.
— Двадцать минут, — сказал он, не поднимая глаз. — Молчите.
— Доктор.
— Молчите.
— А там Карпов?
Ляшко не ответил сразу. Снял очки, протёр рукавом, надел.
— За брезентом. Не вашими сейчас руками. Лежите.
— Я лежу.
— Тогда молчите.
Я закрыл глаза. Тёплая вода была не лечебной водой, это была первая вода, которая что-то говорила коже после двух часов снега и трёх часов в санитарной двуколке. Кожа отвечала плохо. Сначала ничего — как будто рука чужая, и кто-то посторонний водит ею под одеялом. Потом тонкое, как иглы изнутри, сквозь подушечки пальцев. Не насквозь, а только подушечки. Потом глубже, в суставах больших пальцев и указательного. Это означало, что чувствительность возвращается. Это, как говорил мне в декабре один человек, у которого было своё мнение про Туркестан и Фергану, — хорошо. Это означает: то, что есть, — оно есть; то, чего нет, — оно потом тоже скажет о себе.