На другой день, восемнадцатого, Самойлов прислал лошадь с пакетом по дровам — Кац вышел из штабной в семь, я остался один до полудня. Возвращаться к тетради я не возвращался. Перебирал имена в первой — те восемь, что лежали в начале, и Хёрреса, отдельно, как чужого, добавленного карандашом, не пером. У меня появилась привычка проверять имена один раз в три дня, без дописывания. Имена — для проверки; пункты — для написания. Два регистра не путались сегодня.
Восьмой пункт я к полудню решил оставить как был. Дописывать больше нечего: либо линия есть, и тогда посыльный не нужен; либо линии нет, и тогда посыльный — главное; третьего варианта в горах я не видел.
К вечеру вернулся Фёдор. Он зашёл со свежим чаем, поставил кружку на стол у моего локтя — не за моей правой кистью, а за левой, как привык за две недели. На столе он увидел обе тетради и не спросил. У Фёдора по нашему уговору на моих бумагах глаз садился ровно туда, где их не было: тарелка, кружка, пёрышко, край мокрой шапки. Бумаги — мимо.
Сел на ящик у печи. Не сразу заговорил. Чай у него был на сегодня свой, привычный, заваренный на сухой бруснике — последний остаток, утром обмеренный.
— Барин, — проговорил наконец, не оборачиваясь.
— Слушаю, Фёдор Тихонович.
Он помолчал, отпил, поставил кружку обратно на бок печи, чтобы остыла не сразу.
— Я вам про деревню расскажу? Зимой делать нечего.
Я поглядел на него — короткий взгляд. Фёдор не глядел на меня; глядел на железо печи, на красное, шедшее ровно. Не приставал — предлагал; чай его был о деревне больше, чем о чае.
— Расскажите, Фёдор Тихонович.
Он опустил подбородок — медленно, серьёзно, не как Бугров, не как Глеб в своих заимствованиях, а по-своему, по-крестьянски, по-деревенски, словно подтвердил вопрос самому себе. Печь шла ровно. Свеча была не зажжена ещё — за дверью только начинало темнеть. Тетрадь лежала на столе, поверх первой; тиснёный угол ловил мягкий жар печки, и тёмно-зелёный картон отливал почти чёрным.
Фёдор отпил ещё.
У деревни, про которую он сейчас будет говорить, тоже была своя тетрадь. Только без бумаги.
Я стал слушать.
Глава 19
Я стал слушать — и понял в первую же минуту, что слушать сегодня не получится.
Фёдор отпил ещё, поставил кружку на бок печи и долго не оборачивался. Печь шла ровно; за дверью темнело. Он повёл бородой сверху вниз — медленно, как делал всегда, когда внутри собирал мысли в ровный порядок.
— Барин, — сказал он, не глядя. — Я лучше с завтрашнего вечера. Сегодня у меня неустоявшееся. Я начну — а пойдёт криво.
— Хорошо, Фёдор Тихонович.