— Слушаюсь.
— Слушаетесь — и хорошо.
Он повернулся к Лизе.
— Михаил Сергеевич ждёт вас. Сейчас.
Лиза опустила подбородок на полградуса. Взяла со столика свою сумку с книгами, накинула шинель внакидку. Подошла к выходу. На пороге — повернулась в профиль, как у неё бывает у печки, доливая чайник; не повернула голову — повернулась плечом.
— Лежите, Сергей Николаич.
— Лежу.
Она ушла. За пологом — две тени по парусине: её и Маши, идущих к средней палатке. Кашля за брезентом больше не было.
Ляшко сел на ту же низкую табуретку, где вчера была Лиза, где была её рука поверх моей. Снял очки. Не стал протирать — просто подержал в пальцах, рассматривая железную дужку. Подержал и надел.
— Тут не делайте, голубчик, ничего, — сказал он мне тихо. — Лежите. Пока. Это всё.
Глава 14
Двое суток в санитарной палатке — это один длинный день, в котором приходит врач, приходит сестра, приносят чай, забирают кружку, потом снова чай, и кашля за брезентом нет.
Шинель моя за эти двое суток высохла окончательно. Жестяной кружок из-под капели Маша унесла ещё позавчера утром, кивнув мне у входа коротко, по-крестьянски. На верёвке между сошек оставался только серый шерстяной носок Боровца, который Лиза вечером вешала сушить. Сам Боровец под морфием спал ровно — лежал лицом к парусине, не шевелясь, дыхание мелкое. Артиллерийский унтер за моей спиной по ночам один раз стонал о голени и тут же забывал; обозный из соседней дивизии спал на спине, как ребёнок в пелёнке. К утру девятого февраля передняя палатка отряда знала все свои звуки наизусть, и я их знал тоже.
В средней — за парусиной — последние сутки было тихо. Я слышал, как Чехонин приходил туда вечером восьмого: тяжёлая походка, скрип табурета, недолго. Потом ушёл. Я ничего об этом не думал. Я только слышал.
К шести часам, кажется, я проснулся. Может, в половине седьмого — времени я не считал, медные часы у входа тикали слишком тихо. Палатка по углам ещё держала ночь; от печки тянуло сухим теплом; лампа у входа горела вполнакала, чтобы не сжечь керосина зря. На столике у Лизиного места лежал её справочник, блокнот с обломанным карандашом и пустая эмалированная кружка. Самой Лизы не было.
Я лежал на левом боку, лицом к парусине. Правую руку держал ровно, как учил Ляшко: «Двигать не надо. Лежать.» Шерсть на повязке мне переменили вчера утром — то ли Лиза, то ли Маша, я не видел, кто. Сухая, чистая, без давления. Двигать через две недели; писать потом, медленно; стрелять потом.
И это была вторая моя мысль, когда я проснулся: я слушал тишину за брезентом. Сутки её было ровно столько, сколько обычной тишины санитарной палатки; теперь её было больше. Тишина — это вещь, у которой есть толщина; я её толщину к этому утру измерял хорошо.