Дивизионная санитарная VIII АК с сего дня переводится на новую позицию, ближе к фронту. Пункт развёртывания — село Гавай (двенадцать вёрст от нас). Передаю для сведения.
Я перечитал. Потом ещё раз. Потом сложил лист той же стороной, что Бугров принёс, и положил его на тёмно-зелёную тетрадь.
Гавай — словацкое село. Я слышал название от Каца зимой, в одной из ведомостей расхода. Кажется, у них в деревне реформатская церковка с белёным забором и плоский колодец у дороги; у Каца в записи стояло, что отряд VIII АК может встать в школьном доме — большом, у школы при церкви. Я не помнил, прав ли я; может, я подменял Гавай чем-то другим, что слышал ещё ноябрём в Перемышле. Подменять было плохо. У Глеба-историка такие подмены считались за брак работы. У меня сейчас за брак работы считалось, наверное, что-то другое; что — я ещё не знал.
«Двенадцать вёрст», подумал я. У меня по тропе с Гнедым выйдет три-четыре часа в одну сторону, если погода ровная и склон не задвигает снежник на дороге. Если Ковальчук отпустит хоть с обозом туда и обратно. Если Ковальчук отпустит.
Я ещё посидел над листом. На столе тенью от моей головы лежали обе тетради и сложенная вдвое сводка с тонкой кляксой в углу. Имена в первой; пункты во второй; двенадцать вёрст — в сводке. Три регистра памяти, и сегодня они смотрели в одну сторону.
Я подумал, что Лизе про Фёдора не расскажу. Не потому, что чужое; потому что её регистр другой. У Лизы свой Фёдор был, в санитарной, без имени, под номером койки — и она его знала по-своему, как я Хайна, но честнее, чем я Хайна. Если что и говорить, то не о Фёдоре, а о другом. О чём — я ещё не знал. Может быть, о том, что у меня появилось новое слово для старой работы; что это слово — «зеркало», и я его боюсь, и оно мне нужно одновременно. Может быть, не о словах вовсе.
Я опустил подбородок. Сам себе.
И встал растопить печь, пока Фёдор не вернулся с обозом.
Глава 20
Ковальчук отпустил без длинных слов. Сначала отпустил глазами — поднял их от ведомости, посмотрел на меня поверх перекрестий деревянной рамы, опустил, расправил угол листа. Потом сказал: «Двое суток. С обозом туда и обратно. Если погода без срыва — третий день к вечеру у меня в землянке». Я ответил: «Так точно». Он, не глядя: «Серёга. Там работа у неё тоже. Не забивай ей утро». — «Не забью». Это всё. Ни о повязке, ни о том, что я последние двое суток ходил по селу с лицом, которое Кац у себя в расчётах назвал бы «приёмная неравномерность». Кирилл с осени видел меня лучше, чем я сам, и не настаивал. Это была его форма доверия — отпустить и закрыть тетрадь.