Я никому ничего не сказал. Я только опустил подбородок.

* * *

Фёдор отпил, поставил кружку и встал — медленно, не задевая ящика.

— Я, барин, — выговорил он, — больше сегодня не буду. Утомился. Завтра, если изволите, расскажу ещё немного. Про церковь нашу, про реку, про деда Захара, что у нас на околице с самоварами. Это не главное. Главное вы знаете. Главное — что у меня там кто.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

— Если изволите — допишу. Не сегодня.

— Не сегодня.

Он повёл бородой. Подошёл к печи, проверил заслонку — оставил на пол-пальца открытой, как любил на ночь. Снял с крюка короткую рогожу, накрыл ведро у двери. У перегородки остановился.

— Барин. — Не оборачиваясь. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Фёдор Тихонович.

Он зашёл за перегородку. Я сидел ещё. Свеча догорала на левой трети. Печь шла ровно.

В голове у меня стояло —uxor, duo pueri . Имя я не вспомнил; сноску забыл; деревню возле Итцехо удержал в памяти неточно. У меня осталось —uxor, duo pueri . Жена, два мальчика. У Фёдора — Аграфена, Михаил, Прасковья. У Хайна былоduo pueri ; у Фёдора — мальчик и девочка. Прасковья пела бы Хайну тоже. На каком языке — это уже неважно.

Я задул свечу.

* * *

Я просыпался к шести, в темноте. Печь почти выстыла; в углу за лавкой Фёдоровой было тихо. Он, верно, уже ушёл в обоз: на сегодня были назначены дрова для четвёртой роты, и он не любил терять утренний час.

Я полежал. У меня под рёбрами стояло что-то неподвижное, тёплое — не печаль, не покой; их соединение, у которого ещё не было названия. Я не торопил.

Думал я о двух вещах сразу, чему сам удивился. О Фёдоре и его вчерашних словах; и о том, что не написал в кандидатской, и что теперь, наверное, надо было бы дописать, если только эта дописка имела бы для кого-нибудь смысл. На второй мысли я остановился: дописка не имела смысла. У Хайна не было читателя; у Фёдора не было читателя моего труда; даже у меня самого, как обнаружилось, читателем своей кандидатской я не был — пока не оказался у этой печи. Дописывать было не для кого. Знать — было для меня.

В семь пришёл Бугров со сводкой.

— Ваше благородие. — Он остался у двери, не входя. — От Самойлова. Просили лично.

— Несите, Семён Артемьевич.

Бугров переступил порог, снял шапку, оставил её у двери, вошёл. Положил на стол сложенную вдвое бумагу — серый лист, тонкий, не штабной плотный, а ходовой. На правом нижнем углу мелкая чёрная клякса, как у Каца, когда он переписывал в спешке.

— Подождать?

— Не надо.

Бугров опустил подбородок — раз. И вышел.

Я раскрыл лист.

Сводка была короткая. Полковая утренняя, по обычной форме: смены на гребне, расход боеприпасов за сутки, расход дров, потери — ноль за сутки (записано Кацем тёмными чернилами:«потерь нет» ). Ниже, тем же почерком Каца, под обычной чертой, приписка от руки в две строки: