К позиции мы подошли к четвёртому часу. Снег у землянок был свежий, ночью посыпало. На тропе перед моей землянкой стоял Кац — без шинели, в полушубке, с тетрадью под мышкой, в очках с тонкой металлической оправой, тёмные волосы припорошены тонким сухим снегом, как будто он не двигался последние полчаса. Он не двигался. Он ждал.
— Прапорщик. — Он опустил подбородок, не как Лиза, а по-своему, с лёгким наклоном плеча вперёд. — У меня к вам разговор. Не служебный. Я бы зашёл вечером, если позволите.
Я слез с Гнедого. Фёдор взял повод и увёл за угол. Снег под Гнедого скрипнул один раз и затих. «Заходите, Семён Львович. Часов в восемь». — «В восемь. Спасибо». Он повернулся и пошёл к своей землянке. Я постоял у двери. Я подумал, что у меня сегодня будет вторая землянка с печью и второй разговор, в котором меня кто-то будет смотреть и не настаивать. Я подумал, что это много для одного дня. И я подумал, что внутри у меня теперь не одна полка. Несколько. И они стоят рядом.
Я открыл дверь землянки. Печь была холодная. Фёдор зашёл следом, поставил у входа двуколочную сумку, тронул ладонью бок печи — холодная — и взялся за лучины. «К восьми, Фёдор Тихонович, у меня будет Кац». — «Растоплю, барин». Это было всё, что между нами требовалось сказать.
Глава 21
К восьми Кац пришёл, как обещал. У двери я услышал два шага по плотному снегу, остановку, ещё два — снег был плотный, слежавшийся, и шаги получались размеренные, не торопящиеся, без той последней быстроты, с которой ходят к двери, когда отвлекли от другого.
Фёдор за перегородкой поднял голову, посмотрел через щель. Я опустил подбородок ему. Он встал, прошёл к двери, открыл — без слов, придержав створку ладонью, чтобы она не качнулась обратно к стене. Из щели в землянку вошёл белый пар. На пороге, в сухом плотном снегу до краёв полушубка, стоял Кац.
— Семён Львович. Заходите.
— Прапорщик.
Он опустил подбородок мне — с лёгким наклоном плеча вперёд, по-своему. Не как Лиза, не как Бугров, не как Ковальчук. У Каца жест шёл вместе с плечом, и плечо подавалось не ко мне, а в сторону, как будто он подходил к двери не первый раз и знал её привычку.
Под мышкой у него была тетрадь. Тонкая, в чёрной клеёнке, перевязанная бечёвкой. Та же, что в декабре, и та же, что в январе у Самойлова в канцелярии, и та же, с которой он вчера ждал меня на тропе. У студента в гимназии в кармане лежала бы фотография; у Каца — тетрадь.
Фёдор закрыл дверь. Сухой холод, который Кац внёс с собой, осел на полу серым крошевом — снег уже превращался в воду. Печь шла ровно: Фёдор подкидывал три раза с моего возвращения.