* * *
Утром двадцать шестого, в седьмом часу с минутами, у двери постучали — короткий, фельдфебельский, с двух пальцев. Я уже стоял у стола, в одной шинели поверх рубахи, с кружкой брусничного у левой.
— Вашбродь.
Бугров на пороге. Шапка в правой, ладонью внутрь, у бедра.
— Сергей Николаич. От штаба батальона.
— Слушаю.
— Командиру четвёртой роты прибыть к комбату. Сегодня, к девяти часам. Ротный уже знает.
— Спасибо, Бугров.
Бугров опустил подбородок коротким фельдфебельским движением — себе, не мне, — надел шапку одним движением, без поправки, развернулся и пошёл.
Дверь за ним закрылась.
Я подержал кружку левой. Правая у меня лежала в кармане шинели без дёрганья. Приказ стоял отдельно — у двери, у косяка. Как и положено приказу.
Глава 22
После того как Бугров закрыл за собой дверь, я ещё с минуту простоял у стола.
Правая лежала в кармане шинели спокойно — без дёрганья, без волны. Кружку брусничного я держал левой. Чай был ещё горяч; пар уходил мимо лица в воздух, чуть холоднее дыхания. Фёдор подкинул в печь ещё в семь, угли ещё держали жар. За перегородкой он что-то поправлял в шапке — слышен был мягкий, ладонью, шорох по сукну: разглаживал верх.
— Барин.
— Да, Фёдор Тихонович.
— К девяти, стало быть.
— К девяти.
Фёдор за перегородкой не двинулся. Глаз у него на этой ремарке тоже сидел мимо — куда-то в угол, где стояли мокрые валенки прошлой ночи. По нашему уговору с ним разговоры он принимал, как принимал тарелку: не глядя в неё прямо, не считая ложек.
Я допил остаток. Кружку поставил на стол.
Шинель — поверх рубахи. Шапку и башлык на крюк. Револьвер в кобуре, где должен. Тетрадь моя закрытая, на столе, под папкой довольствия.
Снаружи было серо и ясно — то особое серо-ясное февральское утро, когда ночью без снега и без ветра, и небо к рассвету выходит сухим и чистым, и тропа от двери — узкая, по двум парам сапог — отчётливая. Снег скрипел сухо. Я пошёл к штабной — левая ладонь под локтем правой, как стало привычно в обходах по обмёрзлому селу.
У дверей штабной землянки Самойлов пропустил меня без слова, посторонился к стене с папкой довольствия в правой. Глаза опустил в свою папку.
В сенях у комбатовой двери ждал Ковальчук. Папироса за правым ухом, не зажжённая. Шинель на нём была расстёгнута на один крючок сверху — он так делал в помещении, когда собирался говорить.
— Серёга.
— Кирилл.
— Зашёл уже?
— Сейчас.
— Иди. Я после тебя.
Он коротко тронул ладонью верх косяка — по-нашему, как ходило между нашими землянками. Чуть отступил, давая дорогу.
Внутри у Ржевского было суше моего. Печь меньше, и стояла в углу, у северной стены, чтобы тепло уходило к двери, а не на жильца. Карта на стене — двадцативёрстка, наша, и на ней — отметки от руки, синим карандашом, по нашим позициям. На столе — трубка в подставке из дубовой шашки, табак в кисете. Фотография — простая серая рамка, женщина с гладко зачёсанными назад тёмными волосами, лицо неподвижное, ясное; жена. На стене — деревянный крест, простой, без украшения, прямой, ничем не подкрашенный.