Из задней палатки вышла женщина. В шинели поверх формы; форма — серая, с белым передником под шинелью; шинель не застёгнута. Чёрные волосы — мокрые, прилипли ко лбу полукругом. В руках — алюминиевый таз, в тазе что-то тёмное, я не разобрал; вылила в снег за палаткой, постояла. Опустила таз. Подняла руку — тыльной стороной провела по лбу, отвести волосы. Пальцы были синие. Это была Лиза.
Она ещё меня не видела. Или, может быть, видела — но боковым зрением, не отдельной мыслью. Смотрела не в мою сторону.
Я не сделал шага. Я знал, что у меня есть, кажется, две секунды до того, как она повернёт голову, и эти две секунды были — мои.
Хейнрих, Иван Иваныч, дядя Иван с двумя пальцами в перчатке, фон Тирштейн в санях, сани на восьмой версте,honore plenissimo , брат у двери. Всё это сейчас стояло у меня за плечом длинной шеренгой, как полк перед смотром, и я в этой шеренге был — двадцать восьмой человек, не первый, не последний, но в строю.
Лиза подняла голову.
Увидела меня.
Остановилась.
Глава 6
Лиза подняла голову.
Алюминиевый таз она держала за обе ручки. Бурое содержимое плескалось почти у края. Шинель не подобрана, спадает с плеча. Платье серое, передник белый — по нижнему краю две тёмные подтёки. Косынки нет. Волосы чёрные, мокрые, прилипли ко лбу и к виску.
Она стояла в трёх шагах от меня, у задней палатки. Между нами — вытоптанный снег, два следа от носилок и кусок брезента у входа в среднюю палатку, откуда полминуты назад унесли Карпова. Дым из палаточной трубы поднимался ровно, без ветра, и выглядел не дымом, а проведённой по небу карандашной линией.
Я не сделал шага. Она тоже.
В палатке за её спиной кто-то тяжело вдохнул и закашлялся коротко, на два толчка. Лиза не обернулась.
Молодой санитар на табуретке у входа в среднюю палатку откинул крышку папиросницы, сунул папиросу в рот и закрыл крышку, не зажигая. Достал — и не стал. Это уже его милость. Он отвернулся.
Я считал секунды по дыханию. Пар изо рта стоял в воздухе и не уходил — нечему было уносить. Дошёл до сорока, сбился, начал заново. Где-то у дальних саней негромко скрипнул полоз, потом сразу затих: лошадь переступила и встала. Из-под крыши обозного навеса выглядывали на свет три гнедых, четвёртый — серый, с бельмом, мутным как лёгкий лёд. Из средней палатки кто-то изнутри откинул на секунду полог, поставил на снег у входа жестяной таз, накрытый куском марли, и опустил полог обратно. Там работали. Сорок одна, сорок две, сорок три. Я перестал считать.
— Сергей Николаич.
Голос её оказался ровный и глуше, чем в моей голове. Я представлял его выше и моложе. Он оказался ниже и устал.