— Зайдите. — Она перехватила таз одной рукой, поправила шинель. — У нас чаю.

Сделала шаг к задней палатке, не оборачиваясь, чтобы дать мне выбор движения. Я сделал свой.

* * *

В палатке душно после улицы. Печка-буржуйка, прогорая, гудела ровно; от неё пахло железом, мокрой шерстью и варёным зерном. Иодоформа здесь было меньше, чем в средней палатке, зато сильнее тянуло керосином и простым казённым мылом. На столе стояли два алюминиевых стакана с проволочными ушками, чайник без крышки и закрытая железная коробка из-под консервов с песочным сахаром. На печке грелся ещё один котелок: в нём, под водой, шевелились бинты второй стирки. В углу — раскладная койка под серым шерстяным одеялом. У ножки койки лежала холщовая сумка с корешками трёх книжек. Поверх стола, у самой керосинки, лежала открытая, обтрёпанная по углам книжка карманного формата, справочник для сестёр милосердия. На раскрытом развороте виднелись карандашные пометки на полях бисерным почерком. На табуретке у входа я заметил иглу, продёрнутую в моток вощёной нити, и кусок шинельного сукна с распоротым обшлагом: кто-то здесь же подшивает в свободные полчаса. Свободных полчасов у них здесь, наверное, не больше двух за сутки.

Над столом, на проволоке от кровельного гвоздя, висел керосиновый фонарь с закопчённым стеклом — сейчас не зажжённый: из дыры в брезенте над печкой шёл серый дневной свет и ложился на стол косым пятном.

— Снимите шинель.

Я снял. Повесил на крюк у входа рядом с её. Её шинель тяжелее моей, чувствуется по тому, как просел крюк.

Лиза поставила таз снаружи, у полога; мыть будет потом, не при мне. Сняла шинель сама. Под шинелью — серое платье с белым передником, передник с теми двумя тёмными подтёками. Пальцы у неё, когда она взяла чайник, были синие. Не «холодные», а синие-синие, как застиранная на льду синька.

— Простите, что у меня так. — Лиза перелила кипяток в стаканы и подвинула один ко мне. — Чехонин говорит: сахар у нас есть, хлеба нет. Правильнее так, чем наоборот.

— Правильнее, — отозвался я.

Я стоял, как стоит брат у двери. Не входит, не выходит. Сел только когда Лиза показала рукой — на табурет у стола. Сама села напротив, на ящик от снарядных гильз, накрытый куском войлока.

Стакан жёг до неприличия. Алюминий — материал короткой памяти. Пальцы продержались ровно столько, чтобы это не выглядело испугом.

— У моего отца руки точно такие же, когда возвращается зимой с обхода. — Она положила обе ладони на стакан и не отняла. — В Туле зимы суше ваших калужских, а руки те же.

— Тула — речной воздух.