— Серёга, — сказал он. Помолчал. — На нейтралке — наш или их? Поди разбери в темноте.
— Утром разберём.
— Утром, — повторил он. И, выходя: — Печь не туши.
Я не тушил.
Глава 17
Я открыл глаза первым, и в землянке было тепло.
Печь шла ровно. Не туши, сказал он вчера, и я не тушил; за ночь я подкидывал трижды — около полуночи, около трёх, перед рассветом. Между третьим разом и сейчас сухие еловые ветки в железке прогорели до серой памяти жара; уголь под ними ещё дышал. Шинель моя на крюке у двери сидела ровно: правый рукав сухой, петля у пояса заштопана чёрной нитью грубее, чем я бы выбрал, пуговица третья снизу пришита крест-накрест. Фёдор обещал — Фёдор сделал. Между обещанием и шинелью у него была ночь, разговор с Гнедым у конюшни и нитка, которую он, видимо, в полку не первый раз пускал по чужой одежде. Я этого ничего не видел, но оно стояло у двери.
На столе — две свечи, обе непочатые с вечера. Бойница у западной стены была забита снегом снаружи плотно, не пропускала; от неё тянуло холодом ровно настолько, чтобы помнить, что за брезентом мороз. На потолке у трубы — чистое место без копоти, ещё чистое. Я знал, что к весне там будет овальная клякса, как у меня в декабре, и что Кац её увидит при первом же приходе и поймёт, не сказав; но Каца сегодня в землянке не было, и пятна тоже ещё не было.
За брезентом скрипнул снег под подошвой. Дверь толкнули.
— Серёга.
Ковальчук стоял у косяка в полушубке, башлык опущен на плечи. Папироса за правым ухом, не зажжённая.
— Дорохов нашёл, — сказал он. — На нейтралке. Там, где Громов вчера.
Я сел на топчане. Правая рука легла на колено: первый и второй палец слушались, третий и четвёртый — глухи к утру; мизинец нормально. Перевязь — мягкая, в три слоя; такие у Ляшко выходили всегда. Лёгкая, не давит, не греет.
— Идём, — сказал я.
— Идём. Шинель бери сухую. Если ветер, левый рукав к вечеру опять сядет сырой.
Я надел шинель сухим рукавом первым. Башлык, валенки. Револьвер в кобуру; барабан я провернул вчера на спирту, проворачивался ровно. У двери, выходя, тронул ладонью верх косяка — у меня это не привычка, у меня это сегодня. От Ковальчука.
Снаружи мороз вошёл под скулу одной длинной нотой. Небо над гребнем стояло сухое, без облаков; солнце ещё не поднялось, но восточная сторона уже была не ночная — серая с лёгкой розоватой полосой над хребтом. Под ногами — снег ровный, без отметин: ночью присыпало поверх старого следа. Дым из печи нашей шёл прямо вверх, ленивый, плотный, без ветра.
На тропе через гребень мы шли тем самым шагом, что в полку выучили за зиму: короткий отрезок, короткая пауза, дальше. У хребтового изгиба Ковальчук остановился, оглядел австрийскую сторону. Дым у них шёл прямо вверх, тонкий. Печь у них горела ровно. Они ещё не знали.