— Перепад? — спросил он.

— Сорок пять метров вниз от нашей, потом подъём шестьдесят к ним.

— Ветер?

— Сегодня — с северо-востока, слабый. Вчера был южный, средний. На ночь — стихает.

— Снаряд?

— Шрапнель.

— Только шрапнель?

— На подавление поста — шрапнель. Если фугас — рассеивание уйдёт за нос, в обратный скат, бесполезно. Это вам Карпов в декабре говорил, на двадцать третьем январском пристрелочном. Тогда вы у меня цифры брали.

— Тогда брал. Сейчас уточняю.

Он считал, наклонив голову. Перо стальное номер восемьдесят шесть, то же, что и моё, наточенное об уголок гильзы, привычка одесских учителей гимназии. Считал он быстро, как умел: без черновика, цифру под цифру, в готовые ячейки. На сектор тысяча девятисотый вышел угол восемь и три четверти; поправку на холод Кац дал сразу, не сверяясь, и снаряд — шрапнель — выбрал сам. Я проверил по памяти и опустил подбородок.

— Семён Львович. Откуда у вас такая скорость на эти таблицы?

Он не сразу ответил. Дописал колонку, подвинул лист.

— Я в Одессе делал курс по баллистике у Шиплинского. Шиплинский — это который у вас был Шипулинским. Шестичасовая нагрузка в неделю, два семестра, тысяча девятьсот десятый. Я тогда думал, мне не пригодится. Я тогда занимался теорией чисел.

Помолчал.

— Это интересно, — добавил он. — Сейчас. Не тогда.

— Что — интересно?

— Что одна и та же арифметика. Я в Одессе считал её для себя, как задачку. Здесь считаю для людей. Это другая арифметика, Сергей Николаевич. По форме та же. По цели разная.

Он проговорил это ровно, без тёмного юмора, который у него обычно бывает в этих формулах. Я промолчал. Печь треснула одной щепкой и тут же выровнялась. Я подвинул ему ещё лист, на правый фланг.

Мы считали до восьмого часа. Левый фланг лёг быстро. Правый — медленнее, потому что нос австрийского сектора с его стороны загораживался отрогом, и угол приходилось выводить по дуге, не по прямой. Кац взял мой набросок, повернул на четверть, и положил рядом со своим черновым; они совместились по геометрии, но не по сторонам света — я держал лощину снизу, он сверху. Это была не разница в счёте, а разница в привычке: я считал из роты, он считал из канцелярии. Мы свели разницу за пять минут, переписав исходную. Поправка на ветер вышла удачнее у него; поправка на дугу — у меня. Кац большим пальцем подвинул очки.

— У нас вышла, — сказал он. — Две поправки. Две руки. По одной поправке на руку. Распределение, по сегодняшнему вечеру, ровное.

— Ровное.

— Это, — добавил он, — у нас в Одессе называется чудом. У нас в полку, я думаю, никак не называется. Просто работает.