Снилось — ровный ход поезда, тёплое купе, запах кофе из бумажного стакана. Это не было ни «там», ни «здесь». Это было между. Я проснулся в пять, лежал ещё час с открытыми глазами; через щель у крыши шёл ровный синеющий свет, обещавший день.

III

Тринадцатого с утра пришло железо для печи. Привёз его Фёдор с обозом; крюк лошади правой задней подковой бил по верхнему плотному снегу ровно, без перебоев. Фёдор поднялся к землянке с листом железа под мышкой, поставил у стены, потёр руки.

— Барин, — сказал он. — Гнедой при хате.

— Стоит?

— Стоит. С утра овса дал. Не торопится. Тёплый.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

— Шинель, барин, ваша — с правого рукава сухая. Левый — мокрый по обшлагу. К обеду высохнет.

— Высохнет.

— Я пошёл.

Он пошёл. С Фёдором это всегда так: вошёл, сказал четыре вещи по делу, ушёл. Я знал, что вечером, когда я вернусь в село, шинель будет сухая по всем рукавам и в плечах, и петля у пояса — заштопанная, и пуговица третья снизу — пришита, потому что вчера болталась на одной нитке. Фёдор это видел вчера в темноте на дороге, когда мы шли мимо его обоза. Не сказал. Будет к вечеру.

Дорохов поставил печь к одиннадцати. Шесть кирпичей под подом, лист железа вокруг, труба коленом наружу через вырез в крыше у западного угла, короткая, обмотанная по верху проволокой, чтобы не качалась на ветру. Топили еловыми ветками сначала, без дров; дрова обозом к вечеру. Печь сначала чадила, потом потянуло. Тяга встала через двадцать минут. Внутри стало быстро тепло, не как в хате Ондровца, ровно, а пятнами: у печи плечо горячее, у спины ещё холодное.

— Печь, — сказал Дорохов.

— Печь, — сказал я.

Карту обороны я повесил левой на двух гвоздях в северной стене. Карта была самойловская, переписанная с дивизионной, с поправкой Каца на сектора артиллерийской поддержки и на ночные посты. Линия фронта на ней шла от юго-восточного гребня через нашу площадку, через нижний край бывшей тропы, к северному уступу третьей роты. Австрийская позиция отстояла на двести десять — двести сорок шагов, в зависимости от выступа. На карте стояла Кацева тонкая буква «о» в правом верхнем углу — расчёт обратно, на случай провала. Я её не разглядывал. Я уже знал, что значит «о», и не спрашивал у Каца. Он бы и не сказал.

Между нашим краем и австрийским носом, на самой карте, шла полоса в палец шириной, заштрихованная вдоль косой ровной сеткой: нейтральная. Восемьдесят шагов, не больше. С нашей бойницы из землянки видно было до первой тени — дальше склон уходил под выступ скалы и в кустарник можжевельника. Днём в этой полосе ничего не было; в сумерках там можно поставить рядом человека и ствол молодого можжевельника и не разобрать до последнего, человек это или ствол. Это мне Дорохов в полдень и сказал, когда мы вместе подвинули ящик-стол так, чтобы я мог сидеть лицом к бойнице. «Тень тут хитрая, в. б. К сумеркам надо смотреть не в полосу, а сбоку: тень человека шевелится, тень куста — нет.» Я опустил подбородок.