Когда он вернулся, я уже грел ему чай.
— Серёг. — Что? — Бугров принёс из штаба. К двадцать третьему — готовы.
Он не сказал, к чему именно. Я знал. Бугров знал. Самойлов, который принёс бумагу, — знал. Через два часа узнает Ржевский; через сутки — взводные; через три дня — рядовые в общем виде. Атака — через шестнадцать дней.
Ковальчук сел на лавку напротив, протянул руки к печи. — От же ж зима. Серёг, ты что — пишешь? — Писал. — Ну и? — И всё.
Он не спрашивал больше. Он понимал, что есть вещи, которые я пишу, и не его дело лезть. Это было — за два месяца — наша с ним договорённость без слов. Закрыл глаза, опершись затылком о стену; через минуту дышал ровно. Спал в полусне-полубодрстве, как умеют люди, которые шесть лет прожили в строю.
Я смотрел на него. Я смотрел на старого Ондровца, который снова сидел у стола со своей кружкой. Я смотрел на жену, которая ставила нам ужин — и снова без слова. Я смотрел на стену, на молодого Йозефа в кепи с двуглавым орлом, и думал, что фотография эта здесь висит сорок пять лет, а мы — две недели. Шестнадцать дней.
Через шестнадцать дней этих людей нашего полка, которые сегодня ели в хате старого Ондровца чёрный хлеб с салом, поведут — на ту сторону вон того гребня. Что-то из них поведут обратно. Сколько — я знал в общем, а в частностях не знал. Может быть, обоих этих лавок не будет. Может быть, Ковальчука не будет. Может быть, я сам не буду.
В тетради об этом я ничего не написал.
Я закрыл её, положил обратно в ранец, поверх чистой рубахи. Снаружи, на улице, кто-то прошёл — солдат по делу, тяжёлые шаги по мёрзлому снегу. Над крышей тянулся слабый дым — теперь уже наш, потому что Фёдор подкладывал.
В углу, под иконой, старый Ондровец медленно прокашлялся.
Глава 3
На пятый день стоянки пополнение пришло часом раньше, чем ждали. Бугров построил людей в две шеренги на плацу — если плацем можно было назвать утоптанный до серого блеска прямоугольник между хатой Добрынина и амбаром, с трёх сторон обложенный сугробами. Сорок семь человек. Я считал по затылкам уже в третий раз, и всё равно получалось сорок семь.
Туман стоял на гребне, как ватный валик. Из тумана сверху сыпало мелкой крупой — ни снег, ни град, что-то промежуточное, колкое в щёку. Каждое утро я ещё ловил себя на том, что забываю название этого села. В рапорте оно значилось как Малое Меджилаборце. Ондровец называл его иначе — с глухим шипящим звуком в середине, который я дважды пытался повторить и дважды испортил.
— Серёга, ты в третий раз сосчитал?
Ковальчук стоял рядом, упершись плечом в столб у амбара. Шинель внакидку, левая рука в кармане, из-под папахи — рыжая прядь. Лицо после марша всё ещё худое, но уже без той серости, что была у Лупковского.