Я не знал, как это назвать. Но в голове прошла короткая мысль — не параллель, а просто узнавание. Где-то в семиградских грамотах ордена, в одной из последних до изгнания, было про сакса, который принял от орденского брата отрез сукна и не сказал «спасибо». Хронист удивлялся: ведь сукно было хорошее. Хронист не понимал, что у этого сакса был свой король, и сукно было — от человека, чей знак висел над его собственным домом. Сакс не отказался от сукна. Но и спасибо — не сказал. Это было — больше, чем спасибо, и меньше.

Я отпил чаю. Ковальчук тихо: «От же ж жизнь». Я не ответил.

Ночь прошла быстро. Мы с Ковальчуком легли на лавках вдоль стены; Фёдор — у печи на полу, на моей кошме. Хозяйка ушла за переборку, к себе. Старик остался у стола, при свече; долго не ложился. Я не видел, когда он лёг. Я слышал только: поздно, очень поздно, он медленно, длинно прокашлялся — два раза. Старческий кашель, без надрыва, вошедший в привычку.

Я проснулся раз в темноте. Печь догорала; в комнате было всё ещё тепло. На стене — я не видел иконы, но знал, что она там. Спал не сразу: думал о Карпове, в его повозке, в полуверсте отсюда, где его расквартировали с Ляшко. Кашель Карпова и кашель Ондровца, разделённые тремя домами и сорока годами, в темноте показались мне одним и тем же — длинным мужским кашлем поздних людей, которые не жалуются. Я заснул.

Шестого января полк отдыхал.

Это было обещание Добрынина, переданное через Самойлова: «один день — лёжка». Один день вместо трёх, как было бы естественно после такого марша; но Добрынин знал то, чего полку пока не говорили, — что времени у нас неделя с небольшим, и что эта неделя нужна не на отдых, а на подготовку к чему-то конкретному. Это «что-то» я тоже знал — в общих чертах, по карпатскому очерку у Голицына, который я в аспирантуре листал в библиотеке на Моховой между парами, лет за восемь до того, как мне пришлось в эту зиму попасть. Я знал, что мы будем атаковать в третьей декаде января. Я не знал — двадцать первого, двадцать третьего или двадцать пятого. Это было очень странное — наполовину знающее — состояние, и я с ним учился жить третий месяц.

Утром шестого Ковальчук ушёл по позициям — выбирать места для ротных землянок выше села. Фёдор пошёл к обозу. Я остался один в хате с Ондровцами.

День прошёл тихо. Старик с утра ушёл в хлев и просидел там до полудня; я слышал, как он возится с мелким скотом — судя по звукам, две козы и одна корова. Жена пекла что-то в печи; в хате стоял запах жжёного теста и сушёных трав из сеней. На меня они не смотрели, но и не избегали; когда я выходил во двор, она при моём проходе не останавливала рук, и это было — большая, по их меркам, любезность.