Я перевернул тетрадь обратно записью кверху. Дописал последнюю строку — короткую, без латыни:
«Я не буду помнить их по списку. Я буду помнить их по местам. Это — моя работа».
Потом подумал ещё немного и приписал, помельче, ниже:
«Книжка — счёт. Тетрадь — речь. Не путать».
Закрыл тетрадь. Положил на неё ладонь — левую, ту, что весь вечер держала лист. Подержал. Снял.
С моей стороны перегородки горело ещё две свечи. С Фёдоровой — ни одной. Он, видно, дошил подкладку и лёг; одну свою свечу он сегодня сократил до короткого огарка ради того, чтобы мне не было стыдно за две. Я задул правую — оставил левую: пока я лягу, пока сниму сапоги, она догорит сама. Свечи я тоже расселял по службам. Это было смешно и точно одновременно.
Свеча у меня горела ровно. Я слышал дыхание Фёдора за перегородкой: широкое, медленное, с лёгкой хрипотцой в выдохе. Простуда. Завтра до обхода попрошу у Ляшко горячего сбора. Не потому, что опасно. Потому что теперь я слышал такие вещи раньше, чем они становились опасными.
Я задул свечу.
Лёг на лавку, не раздеваясь до конца — снял только сапоги и портупею. Шинель Фёдор снова повесил на крюк ровно, рукавом к стене; подкладка нового шва шла туго, я слышал её тонкое сопротивление, когда натягивал шинель за плечо после поверки. Завтра она ляжет.
Завтра — построение. Утреннее, в полусумерках, на утоптанном плацу за хатой Добрынина. Полк вышел из шести суток плотного действия и стоит на месте впервые за неделю. На правом фланге — четвёртая, в моей шеренге; рядом со мной — Иваньков, перед нами — пустое место Карпова, которое сегодня держит Васильев молча, как держал позавчера в дверях. Я не увижу лиц — будет ещё темно, и снег с гребня будет идти косо; я увижу силуэты в шинелях, плечи, ровные ряды, тонкий парок над строем. Лица я увижу позже — не завтра. Завтра я увижу не лица — я увижу места. И увижу, что три из них не закрыты.
Я не успел довести эту мысль до точки. Хата была тёплая; печь держала; за перегородкой ровно дышал Фёдор; на столе под моей ладонью лежала тетрадь, в которой сегодня вечером появилась карта.
Я уснул.
Глава 12
Подняли в шесть.
Фёдор у конюшни уже стоял, держал Гнедого за уздечку — не для того, чтоб вести, а чтоб конь видел, кто рядом. Гнедой на тропу не шёл: тропа узкая, кони с обозом не поднимутся. Фёдор привёл его проводить.
— Барин.
— Фёдор.
— Шинель пощупайте.
Я провёл правой рукой по правому рукаву, по подкладке, которую он подшивал двое суток. Сухая нить, плотная. Запах буковой смолы от печи, в которой эта подкладка лежала ночь, держался — чуть-чуть, у самого шва.