Кирилл Петрович Ржевский — при втором батальоне, исполняющий. Левая кисть в кармане шинели всегда; правая — командует. С Манчжурией внутри, которую он, я знаю, расскажет в феврале, и которую я ещё не имею права знать.

Подпоручик Васильев — на третьей, теперь уже не «при Карпове», а сам. Заикание усиливается при ответственности; на постах — почти исчезает. Позавчера он постоял в дверях третьей землянки молча — и это было первое присвоение чужого пространства через зрение, не через слово.

Унтер Дорохов — на «Шварцлозе». Тропа до сорок седьмой — его. Лопата за спиной — его. Семь-восемь патронов с паузой в полтора удара — его рука. Ровный, тугой ритм; не торопящийся, не любящий пустого замаха.

Унтер Тимофей Андреевич Иваньков — рядом со мной. Правый стык. Землемер, который считает шапками, шагами, гильзами, дыханиями. «Не сегодня они нас увидят».

Фельдфебель Семён Артемьевич Бугров — рядом со всеми. Тридцать лет полковой жизни в одном поясном ремне. Мешок-приманка на сорока шагах. Голос, через который проходит и команда, и тишина после неё.

Пулемётчик Семёнов — на «Максиме». С вернувшейся рукой, которую я в декабре думал потерять.

Семён Львович Кац — в тылу. В штабной канцелярии Самойлова, под тремя одеялами, в очках, с расчётом артиллерийских секторов и с одесской иронией наизготове. Тыл, в этой карте, — это не «безопасная сторона», а «другая часть тропы»: тот, кто там, держит её для тех, кто здесь.

Лиза — в палатке. Алюминиевая кружка, аккуратное «положение тяжёлое, но не безнадёжное» от Чехонина и две собственные записки в неделю обозному; шерсть поверх повязки; «не сильнее ли вы стянули» — спрошено один раз, и так, как спрашивают о работе, не о слабости.

Фёдор Тихонович — за моей шинелью. Подкладка с правого рукава, иголка в вечер, свеча сокращена до одной — за перегородкой. О его жене, о его детях, о его деревне я ещё почти ничего не знал. Сегодня я знал подкладку, иглу и свечу — и этого пока было достаточно.

Я остановился. Перечитал.

Раньше «мой полк» был формулой — найденной в Лупкове, закреплённой в декабре через первый кашель Карпова, проверенной двадцать третьего и двадцать седьмого. Теперь формула стала картой. У каждого было место. Не должность — место. Я знал не их функции — я знал их походку, их паузу, их способ молчать.

Я не выбирал. Они не выбирали. Но это — мы.

В Прейсене, зимой 1283 года, после восстания Бартии и Помесании, орденские брат-кнехты, конверзы и наёмные кашевары были расселены по новым постам — по три на крепостцу: один умеющий стрелять, один умеющий считать, один умеющий хоронить. В Москве я выписывал эту запись как пример зимней организации ордена: кто стреляет, кто считает, кто хоронит, кто варит. Тогда это называлось у меня «функциональным расселением». Сейчас это были Дорохов на «Шварцлозе», Кац в тылу, Бугров у мешка-приманки и Фёдор со свечой за перегородкой. Я писал об этом — теоретически. Передо мной — практика. Я думал, что я писал тогда о них. Оказалось, я писал — для них.