Наставник из этого расселения сегодня ушёл. Я не написал — «сдался». Я написал ровнее: учитель остался зимовать в другом месте. Это моя фраза, не из хроники; но она рифмуется с регистром. Я доверяю формуле «один раз». Один раз поднимаются ветераны — это сказал Ляшко, и оказался прав. Один раз я сегодня понял — это говорю я, и я надеюсь, что окажусь прав.

Я отложил перо. За перегородкой Фёдор кашлянул — короткий, сухой, без усилия; не тот кашель, что у Карпова в декабре, а простой простудный, какой бывает у человека, простоявшего час в сенях, проветривая шинели. Я подумал: «У него простуда. Завтра попрошу у Ляшко горячего сбора с малиной». Подумал ровно — как пишут на полях карты пометку, которая важнее текста.

В сенях снова скрипнула дверь, на этот раз с другим шагом — лёгким, неуверенно-городским, в сапогах, которые ещё не привыкли ни к этому сеновалу, ни к этой тропе. Я знал, чьи это сапоги. Я перевернул тетрадь чистой стороной кверху.

— Сергей Николаевич, я на минуту.

Кац встал в дверях, в шинели поверх куртки, в очках с одной запотевшей дужкой. В руках у него была сложенная вчетверо штабная бумага.

— Самойлов попросил передать. Расчёт по левому флангу: сектора, дистанции, два варианта пристрелки. Завтра у вас на построении он, скорее всего, спросит вашу подпись.

— Положите на стол, Семён Львович.

— Я положу, и я уйду. Вы пишете.

— Я уже почти закончил.

— Я по вашей спине вижу, что вы не закончили. У вас всегда одно плечо ниже, когда осталась треть страницы.

Я обернулся. Он стоял с бумагой в руке, вежливо, как человек, знающий разницу между «зашёл» и «пришёл».

— У вас как сегодня в тылу?

— В тылу, Сергей Николаевич, — он повёл уголком рта, той одной стороной, как умеет он один, — устроено лучше, чем у вас на гребне. У меня одна свеча и шесть полок с расчётами. У вас — две свечи и одна полка с тетрадью. Распределение неравномерное.

— У вас одна полка скоро превратится в шесть тетрадей.

— Дай Бог. — Он положил бумагу в дальний край стола, не касаясь моей тетради. — Я не отвлекаю. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Семён Львович.

Он остановился на пороге. Помедлил — ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, говорить или нет. Потом всё же сказал, тихо, не оборачиваясь:

— Сергей Николаевич, у меня в Одессе был учитель греческого. Старый. Он говорил: запиши — и что бы ни случилось, запись останется. Я тогда думал, что это про греческий. Сегодня думаю — было про другое. Извините за непрошеное.

— Спасибо, Семён Львович.

Дверь скрипнула. Шаги по сеням. Тишина.

Я слушал, как они уходят: сначала по сухим доскам, потом по утоптанному снегу за порогом, потом — уже снаружи — по тропе к канцелярии Самойлова, где у Каца была его одна свеча и шесть полок. Один из голосов в моей карте только что переместился по своей линии — из-моей-точки в свою. Карта работала. Карта запоминала, кто куда пошёл.