— Спасибо.

— До трёх боёв продержит, — сказал он, не глядя. — После — посмотрим.

Гнедой ткнулся мне в плечо лбом. Не за лаской. За местом, проверял, я ли. Я постоял с ним. Перчатки в кармане — обычные шерстяные, армейские. Не зимние. Зимних у меня и не было.

Из тёмного двора вышли первые — третий взвод Ковальчука, тяжёлым шагом по утоптанному снегу. Семёнов нёс «Максим» на ремне через плечо, ствол вниз; запасной номер шёл с двумя лентами в коробах. Дорохов шёл сразу за пулемётной полуротой: большая лопата на плече, два штыковых лома в руке. Лопата — для тропы. Ломы — потому что Дорохов не любил выходить без ответа на вопрос, который ещё не задан.

Бугров рядом с Дороховым, в авангарде. Ковальчук вчера так распорядился: «Семён Артемьевич, проверь нам тропу, идёшь с Дороховым». Бугров не спросил. Поднял с земли свой деревянный посох с обмотанным тряпкой концом, мерять глубину, и встал в строй.

Ковальчук подошёл ко мне последним.

— Серёга.

— Кирилл Остапович.

Он был без перчаток. Утром потерял вторую — где, не сказал. Так и шёл, обе ладони голые, синеватые на сгибах. Над тропой стояло ясное небо, белое по краям; мороз был хороший, чистый, двадцать два.

— Идём.

— Идём.

* * *

Тропа поднималась серпантином к южному уступу. Сто пятьдесят шагов длиной, но это — по гребню, у скалы. До гребня — три зигзага по снегу, на крутом обратном склоне. Дорохов с авангардом ушёл первым, ручной обоз — в середине, я с четвёртым взводом — следом. Иваньков с шестью людьми — в самом хвосте, на замыкании.

Восемьдесят человек на выходе. На самой опасной середине тропы, под карнизом, — меньше сорока: часть авангарда уже ушла за выступ, хвост Иванькова ещё не вошёл в желоб.

Я считал, не считая.

Снег по обочинам выше колена. Тропа узкая, на двоих в ряд. Слева, вверх по склону, каменная скала, метров десять высотой. Справа — крутой спуск в редкие сосны и дальше, в ущелье. Где-то выше, метров на сто пятьдесят над тропой, по плану обхода — гребень с навесом снега. Карниз. Дорохов вчера, когда подрезал тропу, скользнул по гребню взглядом и ничего не сказал — но Ковальчук вечером пробурчал у печи: «Не люблю я тропы, по которым обоз идёт со взводами». В сегодняшний день не повторил. Утром люди не повторяют то, что и так стоит.

Шли молча. Скрип валенок и подков по насту, дыхание восьмидесяти человек, иней на бородах у обозных, изредка — короткий металлический звук: котелок задел приклад, штык задел котелок. Дорохов спереди шёл ровно, не оглядываясь.

Я смотрел в спину Боровцу, который шёл передо мной — рядовой моего взвода, подольский, маленький, в синей шинели не по плечу, со сбившимся на бок башлыком. Он шёл, перекидывая котелок с одной руки в другую: котелок был холодный, грел. Сзади меня шёл Северов, костромич, тяжёлый шаг с переваливанием, как у медведя; я слышал его дыхание через два-три моих, ровное.